Он воскрес! (adam_a_nt) wrote,
Он воскрес!
adam_a_nt

Крепость веры

Оригинал взят у tamarafavor в верность

Борис Шергин. Изящные мастера : Поморские былины и сказания.
М. : Молодая гвардия, 1990. 430 с.

          Диву даешься, какие книги могли выпускать в конце 80-х –
начале 90-х, когда Система, кажется, еще и не думала сдавать свои
позиции. Первая часть книги Бориса Викторовича Шергина
«Изящные мастера : Поморские былины и сказания» представляет
собой, собственно, былины и сказания. Вторая – фрагменты
дневников автора 1942 – 1953 гг. Из первой части хочется
остановиться на небольшом, всего на одну страницу, сказании.
Его название –  «Русское слово» (с. 112).
Cказание говорит о
крепости веры поморца Устьяна Бородатого – христианской.
Слово для него, по первоапостольской традиции, – такого же
действия, что и дело. Получается, что Устьян живет по такой вере,
что каждое его слово исполняется силой Святого Духа. Судите сами!

          Олений пастух пожаловался Устьяну на матерого медведя,
который  «пугает оленей». Устьян вошел в горе пастуха и сказал:
«Дитятко, некогда нам твоего медведя добывать: вода не ждет.
Но иди к медведю сам и скажи ему русской речью: «Русский
кормщик повелевает тебе отойти в твой удел. До оленьих
участков тебе дела нет». Когда пастух, преодолевая страх,
слово в слово повторил это медведю, тот «отслушал с молчанием,
повернулся и пошел к морю. Дождался попутной льдины, сел
на нее и отплыл в повеленные места». 

          



 Прочитав такое, хочется поближе познакомиться
с самим Шергиным. «Между строк» вступительной статьи
Юрия Галкина видишь человека с живой памятью, благодарного
Северу за его историю, Отцово знание, воплощенное в народном
искусстве. Все это «озарено» для него «Светом невечереющим» (с. 7).
Галкин недоумевает: откуда это у Шергина? Понятно – от веры в
Воскресение Христово и в человека, по Его образу и подобию.
Эта вера не была убита ни «белой властью», когда во время
принудительных работ Борису Викторовичу отрезало ступню,
ни «красной», требующей обожествлять Сталина.

          К революции 1917 года Борису было уже 21. Он родился
в семье «корабельного мастера», закончил в Архангельске
классическую гимназию, а в Москве – художественно-
промышленное училище. Вот, пожалуй, и все. Если не считать
его признания:  в 14-летнем возрасте он: «…как бы «восхищен
был втай и слышал неизреченные глаголы». Царственно было…
Как будто Утешитель [его] всего исполнил» (с. 405-406). Таких
«восхищений», когда он как бы видел «суть вещей», было несколько
в его жизни. Может быть, поэтому так часто в его дневниках
возникает тема Красоты – как «огненного движения» духа
(Н. Бердяев. Миросозерцание Достоевского. В книге Н. Бердяева:
Алексей Степанович Хомяков.  Миросозерцание Достоевского.
Константин Леонтьев. М. :
YMCA-PRESS.
Христианское издательство, 1997. С. 243.).

          Шургин убежден: «Есть, есть красота! Существует сама
по себе и не требует причин к своему бытию» (с. 414).

        Его дневники интересны анализом состояния «заячьего
сердца», противостоящего страхам. Описанием всего того,
что стоит за определением творческого труда – пота,
изнеможения, болезней. Опыта встречи с испытаниями.
Вот запись от 1947 года: «Что-то уж очень бойко зачал
я духом падать. Никакой во мне укрепы, никакой основы
не стало. Чуть какое настроение дома, я с ног слетел. Всецело
мое душевное устроение от людей, вернее, от человека
зависит» (с. 386). Или: «Надоело завтрашего-то дня бояться.
Уж не видел я у брателка веселия в глазах» (с. 387). А вот из
1948 года: «…Я отчаялся, горе душу сжало: почему иные
хапают, и у них тысячами насыпано, не знают, что придумать…
И вдруг коснулось сердце: а ты кем быть обещался?..
На что ты родился?..» (с. 397) Еще: запись о качестве труда:
«Незамогла ты, ворона, по поднебесью-то летать… Вот и
стараешься качество количеством заменить…» (с. 399).

         Наверно, потерей любимого брата отмечена запись
из  дневников неустановленных лет: «Великое горе сбило
меня с ног. Я уж не валюсь, не кричу. В тоске смертной
я забился в угол» (с. 423). А еще были гонения, о которых
глухо упоминал Ю. Галкин: «Горькую чашу подносит мне
жизнь на остатках. Не отказаться, не отбиться, не убежать.
Страшно, ужасно, а пей чашу горькой полыни» (с. 425). 

          В дневниковой записи, датированной 1942 годом,
Борис Викторович проживает встречу с Соловками, слушая
сонату Шумана для скрипки и фортепиано. Он выпевает
стихиры святым Зосиме и Савватию Соловецким, и предстают
в его видении волны Белого моря, целующие древние стены
монастыря и творящие им земной поклон. Их темно-зеленые
мантии проходят крестным ходом вокруг острова. А я читаю
все это и вспоминаю, что 1942-й год – это  для Соловецкого
монастыря время гонений и школы юнг.

          Его память живет церковными праздниками,
неутоленным стремлением к соборности здесь, на земле.
Вот запись, приоткрывающая эту боль: «С Успенья не
протянул руку к перу. В пустее дни проходят. Обо всем
разоряюсь, о внешнем и внутреннем. На себя и на людей
в досаде» (с. 322). Или: «Через два дня неделя мытаря и
фарисея. Заслышим уже недалекую поступь Поста, издали
донесется бряцание постного кадила…» (с. 354) Жила в
нем жажда общения во Христе с тем, кого посылает Господь,
жажда общинного жительства – «люди нужны людям» (с. 422).
Его одиночество приобретает трагическую окраску, проверяется
верностью Богу и человеку.

         В то же время Шергин остро ощущает свою инаковость,
по отношению к советскому строю, и свое родство с Царствием
Небесным. Вот, едет он в трамвае, где «толкотня, жмут, ругают»,
и памятью сердца уходит он на Север, к берегу моря, по которому
идут два инока… 

           Эсхатологическим напряжением жизни веет от записи
1942 года, которую мы приведем полностью: «Завтра память
преподобного Савватия… Преподобные отцы Сергий, Кирилл,
Савватий и Зосима жили в
XIV и в XVвеках. Мы живем в иные
времена. Но это не значит, что иное время – «иные песни». Нет!
Правда, святость, красота вечны, неизменны. Мы проходим, а
великие носители святости и красоты живы, как живы звезды.
Вот это созвездие видишь ты, видели его и твои праотцы, будут
видеть, если продлит Бог век мира сего, и правнуки твои…
Благословенна эпоха, благословенны времена, в которые
жили чудотворцы Сергий, Кирилл, Савватий, Зосима…
Они наша слава, они наша гордость, упование и утверждение.
Я-то маленький, ничтожный, жалкий последыш против тех
святых времен. Но я наследник оных благодатных эпох.
Я хоть сзади, да в том же стаде…

          Златые уста говорят: «Не можешь быть большой
звездой, будь малой, только на том же церковном небе
почивай…»

          Вот так опомнишься на мал-то час, очнешься, от
будней бесконечных упразднишься на мал час хотя и думаешь:
вот какое мне царство предлагается, ведь я царству наследник:
сыном света, чадом Божьим я могу быть, вместилищем радости
нескончаемой, которую дает Христос любящим его. Я в церкви
Христовой, и она во мне. А этим сокровищем обладание ни с
каким богатством земным не сравнишь… Дак что же я скулю
как собака, что в мире сем обойден да не взыскан, не пожалован!..»

       Удивительным образом в иконописце Шургине сопрягается
«родничок радости» Пасхальной с покаянным чувством,
обостряемым отношениями с братом: «Брателко мой делом
всю свою жизнь исполняет повеление: «друг друга тяготы
носите и тако исполните Закон Христов» (с. 336). Он
сокрушается о себе: «Имя Божие не светится во мне».
Но и входит в покаяние греха «жизнь рода человеческого»,
для которого «правда, любовь, красота, честь, милость,
прощение, мир Христов, радость, вера – все потоптано,
забыто. Счета нет истинным  негодяям, преступникам,
мерзавцам. Но несть числа и «ни добрым, ни злым».
Они сознательно зла не делают, да и добра от них никому
нет» (с. 349). Борис Шургин страдает от того, что не живы
вопросы «правды вечной», «смысла жизни», добра и красоты,
не слышен завет «взыщите Бога»: «Где все это?» – спрашивает
он (с. 350).

          В записях дневника за 1946 год, так, кажется, понятный
нам своим послевоенным временем, мы можем познакомиться
с образами людей советской формации: есть «простые сердца»,
для которых главная потребность – попить, поесть да поспать
(с. 351). Есть «сорт голов пустых», которые заполняют
«врожденную пустоту» а бы чем – «поверхностной щекоткой
нервов». (Как не вспомнить известную фразу киношной героини
Фаины Раневской: «Муля, не нервируй меня!»). Есть
интеллигенция – определенный сорт «пустых сердец,
пустых умов», которых интересует все «без разбору». А
если нет этого наполнения всем: театром, лекцией,
литературой, поэзией – приходит «невыносимая,
нестерпимая пустота, скука, тоска» (с. 352). Есть люди
тонкой, психической организации, любящие музыку.
Но и таким нужны «внешние возбудители».

          Врачуют Шургина встречи с утром ранним,
когда «и сон и явь, и сияние зари, и лунный свет…»,
и встречи с вечером поздним, когда «низкое-то солнце
березы окрасит, и они что свечи пасхальные» (с. 338).   

          Когда его стояние в верности начинало горчать,
брал он Библию в руки. Вот что он пишет об этом своем
состоянии: «Побродил, побродил по улице: слякоть, слякоть…
Все немо. И я взял, открыл от Иоанна, словеса Христовы
к ученикам после тайной вечери. Он говорит Петру:
«душу ли свою за меня положишь? Петух трижды
не пропоет, как ты отвержешься Меня…» И сразу
пало на сердце: Сыне Божий, ведь это мне
Он говорит!» (с. 355).          

          1946 год приоткрывает читателю убеждение
Бориса Викторовича Шергина в том, что: «…у человека
должно быть сокровище внутри себя, должна быть
внутренняя сила, собственное богатство. Человек
должен светить из себя» (с. 352).  Это как образ
музыки, которая должна рождаться в человеке
«естественно, могуче и светло». Образ музыки
напомнил мне высказывание Оригена, учителя
Церкви
III века, сравнившего Писание с
Божественной музыкой. Читая Слово, человек
призывался настраивать струны своей души на
Божий лад: «…
вовремя ударять по струнам Закона,
то в созвучии с ними, по струнам Евангелия, то по
струнам пророчества, а когда требуют обстоятельства,
и по апостольским струнам, в созвучии с Пророками
или с Евангелием. Ибо ему известно, что все Писание
есть в совершенстве настроенный Божественный
инструмент, и он производит на нем различные ноты
одной мелодии спасения для тех, кто желает учиться
мелодии, смиряющей и останавливающей действие
злого духа, подобно тому, как игра Давида усмиряла
злого духа, душившего Саула» (Мейендорф И., прот.
Введение в святоотеческое богословие. Вильнюс –
Москва: Весть, 1992. С 239 и далее.).

         В опыте этого одинокого человека, стремящегося
хранить верность Христу и Его Церкви,  звучит и тема
«всемирной трагедии Страшного Суда» (с. 353). Благодаря
«Реквиему» Моцарта, тема соотносилась им со скорбью и
радостью духовного песнопения «Со святыми упокоит
Христос душу усопшего раба своего…» Только в «Реквиеме»,
на его взгляд,  «моление бурей подымается к небу…
О, какая сила, какое дерзновение..!»

          Борис ощущает свою ответственность за судьбу своей
страны, где для многих «вопросы о Боге, о смысле жизни,
о смысле страданий стали «устаревшими», отвлеченными.
Эпоха-та трясет людей как лихорадкой, все вызнобила,
выдула… Налетом холодного пепла покрыты … «эти
вопросы»” (с. 359-360). У человека не стало внутренней
жизни: «Это живая смерть. Это живые мертвецы. Но,
может быть, под этим мертвенным холодным пендом
есть живая искра?»

       Как жаль, что Шургина, с этими его словами,
уже нет рядом, на земле, нельзя сказать ему, что «огонь
под пеплом» истребить невозможно, что живые мертвецы
могут очнуться от сна и возгореться верой (а я отношу
к таковым и себя). 47 лет своей жизни я прожила «всерьез,
но без разбору». Наполняла их работой, театром, лекцией,
литературой, поэзией. А потом тьма так вывернула меня,
с моим атеизмом, что пришла та самая «нестерпимая пустота».
Я попробовала заполнить ее лекциями о христианстве.
И Господь поймал меня историей Авраама и Иосифа.
На мое: как это возможно, чтобы отец отдал сына на смерть,
по послушанию Богу? И разве это Бог?» – я получила
внутренний ответ – дар веры: «Бог так любит все человечество
и каждого в нем, и меня, что отдал Сына Своего за Жизнь мира,
Христос пошел на Гологофу и Воскрес ради всех, в том числе и
ради меня». Этот ответ прозвучал во мне так весомо, что ни о
каких сомнениях не могло быть и речи. Спустя месяц я крестилась.
А было это в 1992 году, спустя два года после выхода в свет книги
«Изящные мастера : Поморские былины и сказания». 

      Будем благодарны таким тихим людям, как Борис Викторович
Шергин. Во времена СССР они смогли сохранить веру и так
преумножили ее, в противостоянии тьме и невежеству  
воинственного атеизма, что их верность стала Христовой. 

          Его записи от 1953 года драгоценны каждому из нас темой
итогов жизни, хотя до упокоения Шергина оставалось еще 20-ть
лет (Борис упокоился  в 1973 году, прожив 77 лет). «Круг жизни
завершается, – пишет он, – начало моей жизни с концом сходится…  
Только достойно надо конец-то жизни-кольца, из того же и чистого
злата, каким было младенчество, ковать. А то и не соединятся
концы-то для вечности-бесконечности» (с. 428).

         «Наберу этой радости полные закрома своего ума-разума,
и столько этого много у меня, что от сердечного веселья, от
полноты этой не могу не поделиться со всеми ближними и
дальними. Спорая она, эта радость творческая. По избытку
сердца не можно ею не поделиться», - этими словами Бориса
Викторовича Шургина и хочется закончить воспоминание о
нем (с. 384).      




Tags: вера, время, слово
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo adam_a_nt август 25, 2016 14:20 1
Buy for 20 tokens
Вроде бы дата не круглая, а для меня - символическая. Ровно половину этого срока, 13 лет, я в Преображенском братстве =) Когда я впервые увидела братство, а это было на одном из соборов, то после личного знакомства с братьями и сестрами у меня постепенно поменялось понимание Церкви, церковной…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments