November 14th, 2017

труд

«Облечься в нового человека…»

Отрывок из книги Ксении Кривошеиной «Мать Мария (Скобцова). Святая наших дней» (Москва, ЭКСМО, 2015)

В 1924 году в «Современных записках» выходит повесть Елизаветы Юрьевны (будущей матери Марии) Скобцовой «Хроника наших дней  – Равнина русская». Это произведение-исповедь, где каждый персонаж выписан Е.Ю. со знанием истории и психологических подробностей участников драматических лет русской истории. А в 1925 г. в журнале «Воля России» (Прага) Скобцова опубликовала еще одну повесть — «Клим Семенович Барынькин». Неудивительно, что на этот текст не было никакой реакции в эмигрантской среде, видимо слишком рядом, практически за дверью, стояли пережитые ужасы Гражданской войны. Время шло, об этой повести забыли в эмиграции, о ней ничего не знали в СССР и только вначале XXI века в России она прозвучала громко и значительно.

Написан этот текст как страстная исповедь человека, находящегося то ли в пустыне, то ли на краю бездны. Авторские монологи и мысли героев, голосом Е.Ю. рассказаны как бы о страшном сне, о мороке, в котором пребывали все те (и, конечно, сам автор!), кто пережил революции и Гражданскую войну.

[Spoiler (click to open)]

Люди эти не знали куда шли, они были похожи на окаменевших слепцов, всё рушащих на своем пути. Действие повести охватывает период начала 1900-х годов до конца Гражданской войны. Так же, как и в «Равнине русской», события происходят то на юге (в кубанской станице), то в Петербурге. Главные герои – ровесники автора; по характеру – это надломленные личности, ищущие смысл жизни в круговерти личных проблем и мелких переживаний. Жутким исключением является Клим Барынькин – тип «нового человека»! Личность неврастеническая, аполитичная, примитивная, страшная в своем язычестве. Революционной волной Клим был выдвинут на должность командира. Однако, хотя он и объявил (!) себя большевиком, идеология его далеко не рабоче-крестьянская (он – сын мясника). Многие поступки Клима  – бездумно-жестоки, порождены его необузданным характером, они на грани безумия: «впервые на этом его пути кровь появилась, а появившись все дальнейшее определила». Он сам хвалится, что живет «по-звериному»: грабит, насилует, убивает. «Да и никто в отдельности из толпы себя убийцей не чувствовал. Но, несмотря на это, всем стало ясно, что убивать легко, не только когда пули летят в невидимого врага или, когда в пылу атаки не помнишь себя, но и тут, среди своих русских, когда вот был только что поручик, среди них,  – потом все сгрудилось, охнуло, тяжело задышали солдаты,  – и нет поручика,  – только куски растерзанного мяса,  – на одном куске погон болтается… Пьяная кровью была толпа, сумасшедшая».

Этот звериный характер есть прообраз палачей красного террора, ваятелей новой жизни и «нового человека»: «Зверь-то сквозь все ваши поры пророс. Пожалуй, уж больше вам с ним не совладать… и думаю, что вам самому страшнее должно быть, чем мне», — говорит ему Ольга. Нет для Клима ни авторитетов, ни героев, а есть только анархия и кровь: «… веселым голосом он начал ей рассказывать, как он после победы здесь первым человеком в красной армии будет, как начнут его Ленин с Троцким бояться и не будут знать, куда его силу от себя отвратить… и посмотрим ещё, кто кого одолеет, – он ли, – герой всенародный, или комиссары московские. Да, впрочем, тут-то и смотреть нечего, – с ним будет сила и слава». Нелепая смерть Клима от случайного выстрела – конец, скорее счастливый для такого недочеловека, ведь большинство из них, погибали в подвалах ЧК от рук единомышленников.

Героиня повести Ольга Малахова во многом похожа на саму Елизавету Юрьевну. Всей душой она стремится понять и распознать в Климе человека и полагает, что через предельную самоотдачу, самоотречение можно из зверя сделать человека, что в душе самого последнего убийцы мерцает светлячок надежды на спасение: «Сама-то она сильная, что ли? Да, сильная, потому что всю себя отдавать умеет. Не силою сильная, а напряжением своим, которое все её существо воедино объединяет. И в любви своей была она сильной». Ольга гибнет вслед за ним, но на «взлете» внезапного просветления Клима, его отец говорит ей: «Климу конец скорый, – это я вижу, – догорает его свеча… Ну, если чудо какое, может, и спасен будет. Только думаю, что и вы с ним сгорите в одночасье. А затем, – воля ваша… Ведь и вам, вижу, только и радости, что гореть».

Центральный образ повести – это образ безбожника, основная тема – поиск символического «нового человека», романтической мечты большевиков в кожаных тужурках и запыленных шлемах, интеллигентов и авангардистов ХХ века, которым так хотелось все разрушить во имя построения светлого коммунистического будущего «с человеческим лицом». В действительности «новый человек» отразился как в кривом зеркале страшным Климом и потерянной душой таких, как Ольга.

Один из героев повести говорит: «Главная ошибка, что дали людям озвереть. Теперь от этого звериного начала надо каждого русского, как опасного больного лечить. Поэтому законы должны быть мудрыми и мягкими, сочетанием разумной свободы с принудительной властью диктаторской. Когда народ поймет, что законы мудры, — преступников карают, заблудших милуют, а невинным гражданам обеспечивают мирную жизнь, – тогда большевики сами собой исчезнут, потому что никто за ними не пойдет».

О каком чуде говорит отец Клима, и на какое самоотречение идет Ольга? Ответ кроется не в поиске нового человека-разрушителя, а в обретении действительно нового человека, о котором говорит в своих посланиях Ефесянам апостол Павел. Только так можно из слепца стать зрячим, только так, добродетелью христианина, можно явить кротость и милость к падшим. Именно поэтому христианину необходима добродетель долготерпения, а также снисхождения к немощам, слабостям и недостаткам братьев во Христе. Это снисхождение должно быть не горделивым или превозносящимся, не укорительным или обидным, а ласковым, тихим, деликатным и любящим: «Небывалое совершалось в Олиной душе. Будто горячей волной затопилась её душа. Налилась любовью напряженной ко всему живому, испоганенному, гибнущему. К Климу этому дикому, к себе, – такой беспомощной, – ко всем людям, страждущим по просторам русской земли».

Апостол Павел учит, что христиане не могут сразу иметь в себе совершенство и высшую очищающую любовь. Вот почему он говорит о любви доступной тем, кто еще находится в борении со страстями и демонами – о любви деятельной, снисходительной, покрывающей и терпящей немощи ближнего. Ольга Малахова интуитивная христианка, не знающая о себе ничего, она деистка, не понимающая Бога, она порождение «земли русской», потерявшей опору, а её добродетели не могут справиться с обольщенным демонами язычником.

Истина показала нам во Христе нового человека, такого, каким каждого из нас хочет видеть Бог. Но демоны и наше падшее естество продолжают свои попытки обольщать нас земными благами. Что же нам делать, чтобы не поддаваться этим соблазнам? На это апостол Павел говорит: «Нам должно обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины» (Еф. 4: 23—24).

Рис. матери Марии (Скобцовой)

Рис. матери Марии (Скобцовой)


Для справки

Ксения Кривошеина – художник, публицист, исследователь творчества матери Марии (Скобцовой). Автор многочисленных публикаций в журналах, автор сайта о м. Марии, а также книг «Красота спасающая», «Пути Господни», «Мать Мария (Скобцова). Святая наших дней» и других.

Постоянно публикуется во французских и российских СМИ, один из ведущих редакторов православного сайта ”Parlons d’Orthodoxie”.

24 апреля 2016 года по благословению Святейшего патриарха Московского и всея Руси Кирилла во внимание к трудам на благо Церкви награждена орденом Русской православной церкви преподобной Евфросинии Московской III степени.

Живет в Париже.

Подробнее см. здесь


             

                 
promo adam_a_nt august 25, 2016 14:20 1
Buy for 20 tokens
Вроде бы дата не круглая, а для меня - символическая. Ровно половину этого срока, 13 лет, я в Преображенском братстве =) Когда я впервые увидела братство, а это было на одном из соборов, то после личного знакомства с братьями и сестрами у меня постепенно поменялось понимание Церкви, церковной…
труд

«Все новое»

Ольга Александровна Седакова о последствиях революции в России: «Эта жестокость вошла в нас, даже если мы оказались только ее свидетелями. Я не встречала среди соотечественников-современников человека благодушного: то есть, не только не злого, но и не раненого злобой…»
Ольга Александровна Седакова
Доклад на конференции «Духовные итоги революции в России: коллективный человек и трагедия личности»

Мы все в эти дни говорим о том, что произошло в России (или произошло с Россией) 100 лет назад. Для меня (как, я думаю, для всех, собравшихся здесь) нет ничего, как это называют, «сложного», «неоднозначного» в том, как назвать октябрьские события. Это начало конца и допетровской, и послепетровской России (концом этого конца многие считают годы «перелома хребта» крестьянству, последнему «дореволюционному» сословию: с дворянством, купечеством, духовенством, чиновничеством, мещанством, старой интеллигенцией покончили быстро). Это начало неслыханного Горя, это Катастрофа России. День скорби по всем убитым, изгнанным, поруганным, лишенным «и веселья, и доли своей». Но выжившие – по-своему – пострадали не меньше, чем убитые. Ведь террор большевицкого типа направлен не на своих прямых жертв: они для него были только средством запугать остальных, всех, кому выпало родиться на этом пространстве. Террор носил педагогический, воспитательный характер. Может быть, это поможет нам как-то иначе увидеть «необъяснимость» выбора тех, кого режим уничтожал. Читая расстрельные списки, мы не можем не удивляться: а этого-то за что? Верный вопрос здесь будет «не за что», а «зачем». Одного дворника 60 лет забрали – все дворники будут поосторожнее и т.п. Об «образцовом», педагогическом смысле бессудных расстрелов и расправ открыто писал Ленин в письмах времен красного террора.

[Spoiler (click to open)]

Собираются и оглашаются факты, каждый из которых приводит в ужас, истории частных жизней, каждая из которых поражает. Почему же уже известного и оглашенного недостаточно для того, чтобы не продолжать перекладывать гирьки: а зато космос, урбанизация, ГЭС и т.п.? Я думаю, по причине той антропологической катастрофы, о которой мы говорим. Создан человек, который может сказать: «Так было нужно». Нужно было уничтожать невинных, разрушать страну, насаждать гуманитарное и религиозное невежество, осуществлять из поколения в поколение отрицательную селекцию населения…. Нужно.

Такого человека не было нигде. Его воспитали в лагерях перевоспитания, в общенародных шельмованиях «предателей» и т.д., и т.п.

Я говорю именно об октябрьских днях, о перехвате власти неизвестной еще истории силой, идеократической партией.

Собственно о революции (а она надвигалась с 1902 года) другой разговор. Революции происходят, когда какой-то предел несправедливости перейден, когда обиженных настоящим положением вещей слишком много, и их обида требует мести, и мести беспощадной (о новом слое люмпенства, которое ни перед чем не остановится и сметет цивилизацию, пишет Л.Н. Толстой в деревенских очерках 1910 года). И – с другой стороны – когда у многих людей есть планы того, что можно сделать, и хорошо сделать: и они понимают, что при настоящем положении дел ничего из этого сделать невозможно. Когда слишком многим нечем дышать. В эту духоту ворвется гроза.

И еще: когда слишком мало любят то, что у них есть. О красоте погибшей России заговорили, когда ее не стало. Красоту православия почувствовали в огне гонений.

Революцию, общий огромный переворот всех устоев страны, нельзя судить иначе как ураган или грозу, как тектонический слом. Взрывается слой культуры, и на свет выходит глубочайшая архаика, время кочевников, живущих добычей и разбоем. Всего оседлого как не бывало. На сцене истории являются люди, столетиями исключенные из участия в истории (более 80 процентов российского крестьянства). Они хотят крайнего, «всего нового», небывалого царства справедливости. Эта «музыка революции», смутно религиозная, вдохновляла Блока и художников авангарда.

Но октябрь – это совсем другое. Конечно, легко об этом говорить задним числом – и трудно предвидеть современникам (хотя и они порой предвидели: ср. «Несвоевременные записки» М. Горького), но все последующее было уже предрешено, когда власть оказалась в этих руках. Эта власть провозгласила себя абсолютнее любого абсолютизма (диктатура), непогрешимее любого религиозного авторитета («единственно верное учение»). Всякий диалог с обществом был сразу же отменен. Законность отброшена. Насилие всех видов легитимировано. Власть решает, кому жить на этой шестой света, а кому не жить. Верующим, например, не жить. Жестокость романтизируется и даже освящается («святая злоба» Блока, «святые убийцы» Хлебникова). Беспощадность – положительное, похвальное слово. Рассуждение и словесное обоснование отменены:

Ваше
слово, товарищ маузер.
Ноги знают,
чьими
Трупами
им
идти.
Маяковский.

Ничто из совершенного партией не подлежит обжалованию. Сразу же создается особая тайная полиция, карательная, с безграничными полномочиями, с которой не сравнится и гестапо. Сразу же выясняется, что качество, талант, подготовка ничего не значат в сравнении с лояльностью. Этим готовится дорога к тотальной власти посредственности. К мартирологу лучших ученых, художников, да и вообще профессионалов.

Эта жестокость вошла в нас, даже если мы оказались только ее свидетелями. Я не встречала среди соотечественников-современников человека благодушного: то есть, не только не злого, но и не раненого злобой. Он выглядел бы среди нас как марсианин. В Европе встретить таких не чудо.

В дореволюционной России, несомненно, тоже: «любить было легче, чем ненавидеть», как вспоминает Пастернак. В советское и постсоветское время любить куда труднее. Уважать – тем более.

Старый московский священник говорил мне: «Молитесь, чтобы не потерять уважение к людям. У нас это возможно только чудом».

Итак, власть объявила, что она «творит все новое» (здесь, конечно, узнают эту цитату?). Она исполняет вековые мечты «униженных и оскорбленных» (узнаете?), всех труждающихся и обремененных…

Правда, после того, как врагов мы уничтожим, а всех других перевоспитаем.

Утопические лозунги привлекали к себе не только наивных «новых» людей. Против них нечего было сказать и людям исторически опытным. Старый мир рухнет, и будет новое небо и новая земля.

Когда все люди будут братья
и каждый милиционер
(Д. Пригов).

Приговский образ милиционера и есть тот самый новый человек. Он честный, добрый, хороший. Чего-то в нем, правда, не хватает… извилин, что ли…

Новый человек, над которым работала партия и которого получила – необъятная тема. Я коснусь только одного: опустошения этого человека от того, что составляет собственно человеческую, не «милиционерскую» жизнь. П. Тиллих, философ ХХ века, описал три фундаментальных тревоги, присущие человеку. Тревога смерти, тревога вины, тревога бессмысленности. Conditio humana. Так вот, «советский человек» от всех этих трех тревог был избавлен. Тревоги личной вины он не знал (ведь он не сам, он только исполняет чужую волю: «нас так учили»). Про смерть ему думать было запрещено, так что тревогу смерти и смертности он узнавал разве что при роковом диагнозе. А бессмысленность? Какая бессмысленность! Смысл дан ему партией и ее учением. Верный и непобедимый. Смысл и «правое дело». В каком-то смысле он облагодетельствован. И в этом соблазн парарелигиозной системы власти

Но не кажется ли вам, что это безмятежное создание – какое-то другое существо, чем человек в любые времена?

Тиллиховские тревоги входят в ту часть человеческого опыта, которую он называет «мужеством быть». Я назвала бы еще три, по меньшей мере, глубочайших тревоги (ибо они волнуют человека по-другому, но не меньше, чем «тревога вины). Их также не должен был знать «новый» советский человек. Это тревога тайны; тревога глубины; тревога красоты. Для меня они очень близки по смыслу. В их присутствии происходит жизнь человека. Это его задание: жить ввиду тайны, ввиду глубины, ввиду красоты. Эти тревоги входят в то, что можно было бы назвать не «мужеством», а «радостью быть».

И здесь мое безнадежное повествование о происшедшем прервется некоторым просветом. Какими бы инструментами власть не лишала человека контакта и даже догадки об этих вещах, их сила оставалась непочатой. Услышав какую-то музыкальную фразу, человек обращался в буквальном смысле – переводил взгляд от рукотворного убожества – и видел тайну, красоту, глубину. И это оказывалось сильнее, чем его страх и вынужденное невежество.

Благодарю за внимание.
Ольга Александровна Седакова
источник