May 17th, 2014

promo adam_a_nt август 25, 2016 14:20 1
Buy for 20 tokens
Вроде бы дата не круглая, а для меня - символическая. Ровно половину этого срока, 13 лет, я в Преображенском братстве =) Когда я впервые увидела братство, а это было на одном из соборов, то после личного знакомства с братьями и сестрами у меня постепенно поменялось понимание Церкви, церковной…
труд

Анонс! 19–21 мая. Москва. VIII научно-практическая конференция СФИ

Read in English

Конференция продолжает цикл, посвященный проблемам возрождения катехизации в русле святоотеческой традиции. На предыдущих конференциях (2010-2013 гг.) обсуждались цели и задачи катехизации, критерии оценки ее качества, длительность и общее содержание ее этапов, специфика возрождения катехизации в современных условиях, оглашение слушающих и практика подготовки катехизаторов, содержание и специфика основного этапа катехизации – непосредственной подготовки оглашаемых к крещению и/или воцерковлению.

На конференции СФИ 2014 года будет продолжено изучение и обсуждение основных тем основного этапа катехизации. Предполагается рассмотреть в контексте огласительного процесса следующие содержательные блоки:


  • Сотворение, призвание, грехопадение человека

  • Человек как образ и подобие Божие

  • Детоводительство человека ко Христу (Закон и Пророки) и покаяние человека

  • Искупление и спасение человека

  • Человек до Закона, в Ветхом Законе и Новом Завете

Каждый день конференции будет открываться пленарным заседанием, продолжаться работой в малых группах и завершаться общим подведением итогов дня.

По итогам конференции предполагается издать сборник с текстами докладов и материалами дискуссий. Сборники материалов конференций 2010-2012 гг. можно приобрести в Интернет-магазине христианской литературы «Предание».

Оргкомитет конференции

Collapse )

труд

Ключевой сотрудник

СФИ и РПУ св. Иоанна Богослова провели очередную сессию конференции «Идея синергии в истории религий»

Православное учение о соработничестве между Богом и человеком, которое скрывается за простым греческим словом «синергия», получило особое звучание в трудах святителя Григория Паламы. Разобраться в природе этого явления попытались в Свято-Филаретовском православно-христианском институте на очередной сессии межвузовской научной конференции «Идея синергии в истории религий», проводимой совместно с кафедрой религиоведения Российского православного университета св. Иоанна Богослова.

В обсуждении приняли участие представители православной и католической церкви. За одним столом собрались заведующие кафедрами религиоведения РПУ и СФИ Иван Олегович Негреев и Маргарита Васильевна Шилкина; специалист по исламу Алексей Васильевич Журавский (СФИ/РГГУ); социолог религии Андрей Андреевич Игнатьев (РГГУ/СФИ); психиатр Борис Аркадьевич Воскресенский (СФИ/РГМУ/МГППУ); специалист по буддизму Сергей Викторович Щербак (СФИ); филолог Юлия Валентиновна Балакшина (СФИ/РГПУ им. Герцена); географ культуры и религий Игорь Михайлович Корпусов (ТГУ).

Доклад «Особенности христианского толкования синергии в традиции паламизма» представил заведующий кафедрой богословских дисциплин и литургики СФИ Давид Мкртичевич Гзгзян.

Визитная карточка православия

Термин «синергия» — визитная карточка восточного христианства. При этом представление о собственном учении о синергии у современных православных довольно приблизительное. Восточные христиане гордятся своей традицией и часто именно она выставляется на щит в богословской полемике с Западом. Спор отягчен разностью языков, поскольку богословы, стоящие у его истоков, использовали непохожие способы говорить о Боге.

Язык епископа Римо-католической церкви Варлаама Калабрийского — более дискурсивный и наукообразный — наследует традицию и терминологию Аристотеля. Тексты Григория Паламы скорее свидетельствует об определенном опыте, чем представляют собой строгое изложение богословской теории. Его язык метафоричен, образен, это скорее поэзия, чем наука.

Но что такое этот опыт синергии? Как возможно сотрудничество тварного и к тому же падшего человека с сотворившим его непознаваемым Богом? В богословии святителя Григория Паламы синергия связана с учением о нетварных божественных энергиях, через которые Бог присутствует и действует в мире, а человек может созерцать Бога, ощутить Его присутствие и даже уподобиться Ему. Но сами тексты Григория Паламы не дают ответа на вопрос, какими качествами обладает этот обоженный человек — «созерцатель божественного света».

Читать далее
                    
труд

Христианство и языческая культура

Как подчеркивалось в предыдущей главе, язычникам, в отличие от иудеев, требовалось кардинальное изменение всего строя их жизни при принятии христианства. Св. Ириней Лионский, толкуя слова апостола язычников “я более всех их потрудился” (1 Кор 15:10), отмечает, что в сравнении с язычниками, катехизация евреев была простым делом, потому что евреи имели обычай читать Моисея и Пророков, а также соблюдали заповеди, тогда как язычники были идолопоклонниками. Для язычников катехизация была не только обращением к новому учению, но и испытательным сроком, во время которого следовало отказаться от многих устоев прошлого и, прежде всего, от идолопоклонства[17]. Обращение сопровождалось не только глубокой внутренней переменой – покаянием, но и значительной реорганизацией всей жизни.

[Spoiler (click to open)]

На историческом горизонте Римской империи II в. христианство было новой религией в старом мире, в котором, как казалось, все способы спасения человека были давно известны и перепробованы. По описаниям сатириков Лукиана и Петрония, многие искатели смысла жизни исповедовали философию удовольствия и сиюминутного наслаждения. “Станем есть и пить, ибо завтра умрем!” – эта цитата, взятая апостолом Павлом из пророка Исайи, удачно суммировала расхожую житейскую мудрость[18]. На стене форума одного провинциального города в Северной Африке была высечена следующая надпись: “Охотиться, купаться, играть и смеяться – вот что значит жить”[19]. Пустоте и духовной расхлябанности гедонистического отношения к жизни христианство противопоставило эсхатологическую собранность: вся жизнь человека была бдением в ожидании Царствия Божьего. Гедонизм, однако, был не единственным противником христианства.

Мужи посерьезнее спасались верой в римскую государственность и культуру, религиозное значение которых поддерживалось помпой официального культа. В Римской империи дела религии и политики были нерасторжимы. Пренебрежение идолами было оскорблением идеалов государственности. Язычники обвиняли христиан в атеизме за то, что те отказывались совершать жертвоприношения даже под угрозой смерти[20]. Главным показателем политической неблагонадежности христиан был их отказ поклоняться статуе императора. В некоторых случаях антагонизм по отношению к христианству был вызван причинами более приземленными: в тех городах и деревнях, где распространялось христианство, пустели храмы, торговля идолами останавливалась, и на идоложертвенное мясо пропадал спрос[21].

Христианские апологеты вели острую полемику с традиционным язычеством, изобличая аморальность древних мифов и доказывая, что поклонение идолам является формой почитания, которая недостойна Бога. Тогда как у посетителя языческого храма требовали плату за вход, подаяние в христианских общинах было делом добровольным[22].

Христиане, подобно евреям, отказывались совмещать поклонение своему Богу с культом других богов. Когда император Валериан (257– 260) предложил христианам мир при условии, что наряду с поклонением Христу они также будут чтить и богов империи, то христиане не пошли на сделку[23].

Старый мир относился ко всему новому с подозрением. Христианство II в. было религией без пышных храмов, без статуй богов, без жертвоприношений и шумных городских процессий[24]. В глазах римских чиновников религия, не имевшая этих культовых атрибутов, не могла быть религией вовсе, а скорее походила на тайное общество. Отношение властей к христианам колебалось от равнодушного к враждебному. Надо отметить, что организованных гонений на христиан во II в. не было – у императоров были более важные заботы. Христиан не отлавливали специально, хотя за публичное исповедание веры грозила смертная казнь уже при Нероне (64 г.). Атмосфера враждебности, окружавшая христиан в языческом мире, во многом препятствовала проповедям на площадях и перед широкой аудиторией и делала менее открытые формы распространения веры совершенно необходимыми.

Другим путем, сулившим приобщение к божественным тайнам, а также острые ощущения, были мистерии. В отличие от государственного культа, посвящение в мистерии было делом сугубо индивидуальным. Многое в содержании и процедуре посвящения остается для нас загадочным, так как организаторы мистерий старались скрыть его под покровом таинственности. В некоторых случаях обряду посвящения предшествовал период приготовления, включавший интенсивный пост и ритуальные очищения. Обряд посвящения мог иметь несколько ступеней. Так, например, мистерии Митры, ставшие популярными в Риме во II в. нашей эры, включали прохождение через семь этапов очищения, или врат, венчавшееся единением с божеством.

В основе дионисийских и орфических мистерий лежал миф об убийстве, расчленении и воскрешении божества (Диониса, Осириса, Аттиса) или обожествленного героя (Орфея). В экстатическом ритуале этих мистерий каждый участник переживал смерть и воскресение к новой жизни в непосредственной близости с божеством. По старой греческой поговорке, научиться чему-либо (μάθειν) значит перестрадать-пережить это (πάθειν)[25]. Пожалуй, ближайшая современная аналогия опыта мистерий – это посещение комнаты страха в луна-парке или, для вкусов более утонченных, переживание музыки Вагнера (см. цветн. илл. III. Обряд посвящения в мистерии египетской богини Изиды. Изображение на стене частного дома (?). Геркуланей, Италия. Не позднее 79 г. н.э.).
Цветн. илл. III. Обряд посвящения в мистерии египетской богини Изиды

Одни мистерии, подобно элевсинским, предлагали желающим рождение от богини. Другие обещали священный брак с Великой Матерью Кибеллой, культ которой получил распространение в Риме еще в 204 году до н. э. Третьи, подобно дионисийским, сулили участвовавшим в них дамам мистический брак с Дионисом, обыкновенно сопровождавшийся вакханалией. Участники мистерий Митры поедали тело бога, надеясь получить таким образом бессмертие. Вообще, желание приобрести бессмертие характеризовало духовные поиски многих в эллинистическом мире[26].

Рис. 8. Деметра, Дионис и Персефона. Великий рельеф Элевсиса. 450 до н.э.
Рис. 8. Деметра, Дионис и Персефона

Мистерии Сераписа назывались не иначе как трапезами господними, т.е. обедами, на которых присутствовал сам бог. Многие верили, что посвященные в мистерии становились друзьями богов, освобождались от влияния демонических сил и имели бо́льшие шансы на счастливую жизнь в Аиде[27]. Боги эллинов, в отличие от Бога христиан и евреев, не были ревнивы и позволяли одному человеку быть одновременно посвященным в несколько мистерий. За установленную плату можно было повторить посвящение несколько раз.

В глазах христианских учителей II в. мистерии были не меньшим злом, чем официальный культ. Положение усугублялось тем, что при глубоком различии смысла происходящего, ритуал в некоторых случаях имел внешние черты сходства с христианскими таинствами. Человек посторонний мог спутать крещение в церкви с ритуальными омовениями у язычников, которые те совершали перед принесением жертв[28]. В мистериях Митры использовались хлеб и вода, над которыми произносились заклинания. По мнению одного христианского апологета, злые демоны специально подстроили дело так, чтобы человек несведущий спутал обряд посвящения в мистериях Митры с евхаристией[29] (см. цветн. илл. IV. В этой зале последователи митраического культа собирались на сакральные трапезы в воспоминание о победе Митры над быком и его вознесении на небо в огненной колеснице. На переднем плане: алтарь с изображением Митры, убивающего быка. На заднем плане: статуя Митры, рождающегося из камня. По обе стороны от алтаря расположены скамьи для общей трапезы. Сохранившаяся часть храма Митры и Аполлона, примыкавшего к церкви св. Климента Римского (San Clemente). II в. Рим, Италия).
Цветн. илл. IV. В этой зале последователи митраического культа собирались на сакральные трапезы

Осознавая тот факт, что между мистериями и христианскими таинствами были элементы внешнего сходства, апологеты II в. спешили отмежеваться от всех форм поклонения языческим богам, включая мистерии[30]. Христианские таинства ничего общего не имели с пьяными оргиями и сексуальной разнузданностью, которыми нередко сопровождались мистерии. В то время как мистерии сулили острые ощущения и отличались изощренностью “спецэффектов”, христианские таинства были подчеркнуто простыми и целиком направленными на внутреннее освящение человека. Они были частью общей церковной жизни, а не единичным экстатическим опытом, который предлагался каждому в отдельности. Приготовлением к христианским таинствам служили искреннее покаяние, вера, молитва, дела любви и праведная жизнь, тогда как устроители мистерий в большинстве случаев не предъявляли к своим адептам никаких моральных требований.

[Spoiler (click to open)]

Для тех, кто имел время и желание задуматься над смыслом существования, была открыта дорога в философские школы. Большинство таких школ было основано каким-нибудь авторитетным учителем. Так, например, философ Эпиктет, известный своими выступлениями на улицах и базарных площадях Рима, открыл стоическую школу в Никополисе Эпирском. Фигура и авторитет учителя имели большое значение. Молодые люди из высшего света мечтали получить философское образование у ног одного из таких учителей.

Слово “философия” в эпоху эллинизма означало как чисто теоретическое знание, так и практическую мудрость. Философский образ жизни предполагал некоторую моральную высоту и превосходство в сравнении с нравами толпы. Обучение в философской школе имело своей целью ответить на вопросы: “что делать”, “как жить” и “как стать достойным гражданином полиса”. В задачу учителя входило формирование характера ученика. Римские стоики считали этику предметом наиболее достойным философского исследования, а философскую школу называли госпиталем души[31].

Это не означает, разумеется, что римский практицизм целиком победил склонность греков к умозрению. Философия, как ей и подобает, поднималась к вершинам умозрения, в особенности в среднем платонизме, который к середине I в. до н. э. восстал из пепла скептицизма новой Академии. Спекулятивная философия была для платоников неразрывным образом связана с добродетельной жизнью, мистическим созерцанием и политикой.

Одной из удивительных сторон философского климата II в. является глубочайший интерес к религиозным вопросам. Философ, по расхожему убеждению, был другом богов. Многие философские школы считали за правило хорошего тона бранить эпикурейцев за отрицание богов и божественного провидения. Неопифагорейцы не делали различия между занятиями философией и религиозной жизнью своей общины. Для платоников созерцание божественных идей было вершиной человеческого познания и, следовательно, целью обучения в философской школе. Например, философ I в. до н. э. Плутарх Херонейский, симпатизировавший платонизму, находил возможным совмещать свои занятия философией с профессией жреца при дельфийском оракуле. Плутарх советовал в почитании богов придерживаться золотой середины, не впадая в крайности атеизма и суеверия[32]. Государственные чиновники считали атеизм явлением социально вредным, и даже самые скептические умы были убеждены в том, что отрицание традиционного язычества ведет к дурным последствиям в морали и политике.

Однако ни один религиозный философ не чувствовал себя уютно в рамках старых мифологических представлений о богах. Стоики первыми взялись за аллегорическое толкование гомеровских мифов, из которых они пытались воссоздать поэтическую астрономию и физику. Согласно распространенному в философской среде мнению, поэты представили богов слишком человекоподобными, а иногда даже приписывали им страсти и действия, которые делали богов ниже людей. Стоики, пифагорейцы и платоники были согласны в том, что мифы нужно понимать в переносном смысле и что множество богов является выражением единого божественного начала. Общее движение философской мысли от политеизма к монотеизму, от мифа к моральной аллегории и от кровавых жертвоприношений к более духовному пониманию культа было несомненно. Философы, впрочем, были далеки от того, чтобы открыто протестовать против официального культа.

Христианский апологет и мученик II в. Иустин Философ (ок. 100 – ок. 165) обратился в христианство после длительных философских исканий, которые он описал во второй главе своего “Диалога с Трифоном иудеем”. По его мнению, “философия ведет нас к Богу и является величайшим приобретением, наиболее ценным перед Богом”. Иустин начал свое образование в стоической школе. Первый учитель Иустина оказался, впрочем, безразличен к богословским вопросам. По этой причине Иустин оставил стоика и обратился к перипатетику. Через несколько дней после начала занятий сей приспешник философии Аристотеля потребовал платы. Иустин посчитал такое требование недостойным философа и, оставив его, направился в школу пифагорейца, о котором был немало наслышан. Пифагореец встретил Иустина вопросом о том, знает ли он музыку, астрономию и геометрию, т.е. прошел ли он курс необходимых философу общеобразовательных дисциплин. Получив отрицательный ответ, философ отказался принять Иустина в круг своих учеников. По мнению пифагорейца, богословствовать мог только человек достаточно образованный и культурный. Иустин усомнился в необходимости таких подготовительных курсов и решил попробовать счастья у платоников. Проучившись некоторое время у платоников, окрыленный перспективой созерцать божественные идеи, он уже мечтал о том дне, когда сам Бог предстанет его умственному взору.

Однажды, бродя в одиноких раздумьях по берегу моря, Иустин повстречал пожилого человека, разговор с которым перевернул его жизнь. Их диалог, по воспоминаниям Иустина, очень быстро перешел к вопросу о познании Бога. Как убежденный платоник, Иустин утверждал, что созерцание Бога открыто уму, приготовленному к этому познанием невещественных идей и добропорядочной жизнью. Собеседник возражал, что этого недостаточно. Познание Бога не дается одними усилиями ума стать более богоподобным. Познание Бога дается по вере в Его Откровение. Познание Бога возможно только при непосредственном действии Святого Духа в сердце верующего. Духа, просвещающего ум для понимания Писаний. Иустин признается, что он тут же почувствовал, как после слов старика “пламя было зажжено в душе [его]; и любовь к пророкам, а также к тем, кто были друзьями Христа, завладела [им]”[33]. Таким образом, первым шагом к вере, первым этапом катехизиса для Иустина была встреча со святым человеком и его свидетельство о Боге и о Христе. Пример мучеников был красноречивее слов и также убедил Иустина в искренности христианской веры[34]. Отметим, что ни о каком “школьном” христианском образовании Иустин в своих автобиографических воспоминаниях не упоминает.

Иустин обрел в христианстве “единственно надежную и полезную философию” и не снимал мантии философа до конца жизни[35]. Иустин, по всей вероятности, первым ввел в христианскую апологетику еврейскую теорию заимствования, по которой все высочайшие достижения эллинистического гения являются копией откровения, которое Бог передал праотцам и пророкам[36]. Согласно Иустину, философы, в особенности платоники, были недостойными плагиаторами пророков. Платон, например, списал свои лучшие мысли у Моисея. Эту теорию языческого плагиата у иудеев и христиан Иустин защищал с такой же серьезностью, с какой в нашем веке исследователи школы “истории религий” отстаивали прямо противоположное мнение о том, что все раннее христианство можно свести к причудливой смеси апокалиптического иудаизма и эллинистических культов. Обе теории, несмотря на их чрезвычайную привлекательность в глазах образованных потомков, со временем были отвергнуты.

Близкой по духу к теории заимствования является идея Иустина, излюбленная апологетами, как древними, так и современными, согласно которой учения греческих философских школ, будучи причастны божественному Логосу, содержат в себе семена истины. Их главный дефект заключается в том, что они не обладают полнотой истины[37]. Во всей же своей полноте истина о Боге, счастье и предназначении человека открылась только в христианстве.

Для того чтобы говорить с язычниками на понятном им языке, христиане должны были найти то проявление языческой культуры, которое было наиболее созвучно христианству. Кроме философии у христиан было немного точек соприкосновения с язычниками. Во-первых, христиане были крайне нетерпимы к идолопоклонству, связанному с официальными культами империи, считая его не просто религией ложных или несуществующих богов, но вредоносным закабалением человечества демоническими силами[38]. Во-вторых, весть о боговоплощении и искуплении, которую несло в мир христианство, ничего общего не имела с тем, что предлагалось участникам мистерий. Таким образом, философия потенциально могла служить единственной общей почвой для диалога христианства с миром языческой культуры.

Если принять во внимание тот факт, что христиане стремились отмежеваться от иудаизма, официального культа и мистерий, становится вполне понятно, почему некоторые апологеты II в., за неимением лучшей аналогии, называли христианское учение философией. Понятие философии было одновременно и достаточно емким, чтобы вместить не только чисто теоретическое знание, но и вопрос о жизни с Богом, и достаточно почитаемым, чтобы расположить слушателя. “Наша философия сначала процветала среди варваров, – пишет Мелитон, епископ Сардийский († ок. 190), императору Марку Аврелию, – после чего она распространилась среди подвластных тебе народов, при твоем предшественнике Августе, и стала знаком благословения твоей империи”[39].

В глазах эллинов христианство было “варварской философией”. Языческий философ Гален (129–199) отмечает, что хотя христиане излагают свое учение в нефилософских притчах и делают акцент на вере, а не на доказательствах, многие последователи их учения ведут аскетическую жизнь, достойную настоящих философов. Гален называет христианский катехуменат школой Христа (διατριβὴ Χριστοῦ)[40]. Тем, кто только знакомился с христианством, катехуменат представлялся школой среди других философских школ.

Разумеется, христианский катехуменат II в. был не просто введением в одно из философских учений времени. Церковные учителя хорошо осознавали опасность ассимиляции. Все учителя были согласны в том, что катехуменат был прежде всего подготовительным этапом к принятию таинства крещения, ко вступлению в Церковь. Церковь же была молитвенным собранием верующих, не похожим ни на один из институтов эллинизма.

Подчеркнем, что далеко не все христианские учителя II в. относились к языческому образованию терпимо. Например, апологеты II в. Татиан (ок. 160 – ?) и Тертуллиан (ок. 160 – ок. 225) с негодованием порицали занятие философией и другими школьными дисциплинами, принятыми у язычников, как развращающее добрые нравы. По их представлениям, эллинской мудрости вовсе не было места в расписании занятий христианской школы. Только божественное откровение содержит истину о Боге, в то время как философия является матерью всех ересей и ошибок[41]. Ограждение христианства от лучших проявлений культуры впоследствии привело к тому, что оба ригориста откололись от церкви и организовали свои секты, которые вскоре прекратили свое существование.

 
Взято отсюда:
Глава вторая. Чудом сохранившиеся фрески: приготовление ко крещению в римской и Североафриканской церквах (середина II - начало III века)