October 22nd, 2013

труд

В больнице

Стояли как перед витриной,
Почти запрудив тротуар.
Носилки втолкнули в машину.
В кабину вскочил санитар.
         
И скорая помощь, минуя
Панели, подъезды, зевак,
Сумятицу улиц ночную,
Нырнула огнями во мрак.
                 
Милиция, улицы, лица
Мелькали в свету фонаря.
Покачивалась фельдшерица
Со склянкою нашатыря.
                             
[Spoiler (click to open)]
Шел дождь, и в приемном покое
Уныло шумел водосток,
Меж тем как строка за строкою
Марали опросный листок.
       
Его положили у входа.
Все в корпусе было полно.
Разило парами иода,
И с улицы дуло в окно.
       
Окно обнимало квадратом
Часть сада и неба клочок.
К палатам, полам и халатам
Присматривался новичок.
           
Как вдруг из расспросов сиделки,
Покачивавшей головой,
Он понял, что из переделки
Едва ли он выйдет живой.
             
Тогда он взглянул благодарно
В окно, за которым стена
Была точно искрой пожарной
Из города озарена.
           
Там в зареве рдела застава,
И, в отсвете города, клен
Отвешивал веткой корявой
Больному прощальный поклон.
«О Господи, как совершенны
Дела Твои,— думал больной,—
Постели, и люди, и стены,
Ночь смерти и город ночной.
                     
Я принял снотворного дозу
И плачу, платок теребя.
О Боже, волнения слезы
Мешают мне видеть Тебя.
       
Мне сладко при свете неярком,
Чуть падающем на кровать,
Себя и свой жребий подарком
Бесценным Твоим сознавать.
             
Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук Твоих жар.
Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр».
                         
Борис Пастернак

                                  
promo adam_a_nt august 25, 2016 14:20 1
Buy for 20 tokens
Вроде бы дата не круглая, а для меня - символическая. Ровно половину этого срока, 13 лет, я в Преображенском братстве =) Когда я впервые увидела братство, а это было на одном из соборов, то после личного знакомства с братьями и сестрами у меня постепенно поменялось понимание Церкви, церковной…
труд

О проблемах современной эсхатологии

В Иерусалиме с 14-ого по 16-ое мая женевское отделение общества Владимира Соловьева, возглавляемое известным католическим богословом, президентом «Международного центра христианского образования», священником Патриком де Лобье, провело коллоквиум по эсхатологии – очередную серии встреч, посвященных актуальным вопросам современного богословия. На коллоквиуме с докладом о противоречиях современного эсхатологического сознания выступил ректор СФИ профессор священник Георгий Кочетков.
img
Участники коллоквиума по эсхатологии в Иерусалиме, май 2005 г.

Эсхатологический вопрос сейчас стоит очень остро. Оглядываясь на общественные явления прошедшего века, мы видим, что он во многом отмечен эсхатологическими знамениями. Однако в современности почти не видно подлинной эсхатологии, и сегодняшние эсхатологические чаяния не вызывают доверия.

[Spoiler (click to open)]

К концу ХХ – началу ХХI века на фоне растущего эсхатологического равнодушия европейского общества в христианстве возникает целый ряд эсхатологических концепций. В их числе немало противоречивых, т.е. содержащих противоположные суждения, но есть и такие, которые совершенно не умещаются в традицию и которые плохи в первую очередь не своей противоречивостью, а как раз тем, что они, так сказать, нетрадиционной ориентации по отношению к Церкви. Эсхатологическое сознание и всегда было склонно к некоторым западаниям – в лжемистику, в лжепророчество, в лжеотрицание мира или в лжеприятие мира сего; у эсхатологии всегда был и будет темный двойник. Однако сейчас это особенно чувствуется, и непонятно даже, что в этой области принимать, а что не принимать.

ХХ век был чрезвычайно мифологизированным веком. Отсюда и идеологизация, ведь миф и идеология очень близки. И, может быть, как раз эсхатологический миф был здесь одним из центральных. В этом смысле прав дон Патрик де Лобье, когда в своей книге «Эсхатология» он пишет, что в коммунистических и в других крупнейших движениях и войнах XX века видны эсхатологические начала. Современная эсхатологическая настроенность тоже в большой степени строится на мифах, причем на мифах вчерашнего дня: мы видим то же желание светлого будущего, то же отрицание существующего мира, стремление уйти от него, убежать. Или почувствовать себя выше – никуда не уходя и ничего на деле не меняя, а просто вот, вы, мол, все черненькие, вы прыгаете, а я зато знаю, зачем вы прыгаете и до чего вы допрыгаетесь. И это тоже очень характерно – претензия; эсхатология как претензия на понимание смысла истории, смысла существования народов и даже отдельных людей, личностей. Эта претензия колоссальна.

Желание найти смысл существования наций, людей, эпох, всей истории и т.д. было в начале ХХ века реальным внутренним духовным запросом, которому отдали, как известно, огромную дань и о. Сергий Булгаков, и Н.А. Бердяев, и многие другие. У Бердяева есть книжка «Смысл истории», а также книжка «Русская идея». Этот поиск был вообще характерен для модерна: похожие явления можно найти и в других странах. Но когда люди говорят об эсхатологии сейчас, они все время говорят о чем-то, что уже как бы «проехали», что отгремело, отошло в мир иной. Мне кажется, что новая эсхатология до сих пор так и не родилась, есть только какие-то отдельные знаки, какие-то отдельные пророческие сполохи. Правда, они всегда есть, без этого быть не может. Подлинным эсхатологическим сознанием и чувством в большой степени обладал Сергей Сергеевич Аверинцев. Он много об этом думал, и ему было здесь что сказать. Но он был очень осторожен, он никогда не размахивал эсхатологическим знаменем, хотя очень интересовался вещами, которые были связаны с духом и смыслом истории, а значит, и с эсхатологией. Одним из первых моих сильных впечатлений при чтении Аверинцева было то, как он объяснял различие апокалиптического и эсхатологического сознания, или апокалиптического и пророческого. У него апокалиптическое – это как бы нечто двуцветное, черно-белое, а пророческое – нечто многообразное и многоцветное, многогранное восприятие мира и его судеб. И я это запомнил на всю жизнь. Я думаю, что в этой мысли содержится многое.

Когда мы встречаемся с современными эсхатологическими разговорами, книжками или действиями, это чаще всего какие-то фальшивки, обманки, какие-то мифы, которые сродни пиару. Пиар ведь тоже мифотворческая вещь, ему нужно создать красивый рекламный миф. Пусть этот миф будет тысячу раз гнилой и бессодержательный, но он должен выглядеть красиво, и тогда ты победишь: ты победишь на выборах, ты победишь где угодно – в культуре, в искусстве, в науке, в экономике и вообще в жизни.

О вещах духовных мы всегда говорим на языке мифа, и заслуга в осознании этого факта принадлежит во многом именно ХХ веку. Но необходимо различать мифы истинные и ложные, т.е. такие мифы, которые способны выражать духовную истину наиболее адекватным образом, и такие, которые, напротив, оторвались от реальности, которые сродни волшебной сказке или чему-то подобному – мыльному пузырю, например. Мыльный пузырь – это по-своему красивая и гармоничная переливающаяся реальность, но от него толку нет, и тем более нет в нем никакой основательности. Им можно какое-то время полюбоваться и поиграть (наверное, все когда-то в детстве этим увлекались), и когда ты знаешь, что это только мыльный пузырь и трезво на это смотришь, все нормально. Если же ты думаешь, что это некая великая таинственная реальность – тогда совсем другое дело. XX век показал, что люди легко, и даже легче всего, идут именно за пустыми и ложными мифами. Эти мифы не выражают духовную истину, а уводят от нее в сторону, причем иногда – очень сознательно. Часто за подобными мифами стоит сугубо рационалистическое основание. Не просто рациональное, а именно рационалистическое – вплоть до конкретной экономической, политической, национальной и т.п. выгоды, т.е. самые что ни на есть утилитарные вещи. Людям часто хочется как-то оправдать свои слишком земные устремления, и для этого они создают пиар, не заботясь при этом о том, как долго он проживет. Вот эта наглость современных мифов меня потрясает. Как-то мы ехали с тем же Сергеем Сергеевичем Аверинцевым в машине и он говорил: «Насколько все-таки ужасна современная реклама – это как бы априори обман, ведь ничто не рекламируется по существу: просто играют на ассоциациях людей и пытаются психологически запомниться; пытаются выиграть первенство, и при этом совершенно неважно содержание». Именно такие мифы ХХ века страшны, потому что они могут миллионы людей сдвигать со своих мест, могут, подобно коммунистическому мифу в России, десятилетиями владеть умами сотен миллионов людей. Не случайно же эта красная зараза (как и коричневая, и прочая), вся пронизанная мифами, распространилась по целому ряду стран, и, можно сказать, только промыслом Божьим она не осуществила до конца своих чаяний: могло и еще может быть значительно хуже.

Как отличить истинный миф от ложного? Ведь мы понимаем, что этот вопрос, в конце концов, есть вариант вопроса о том, как отличить Христа от Антихриста, и что тем самым это – вопрос эсхатологический. Вот, некоторым людям везде мерещится число 666, они все подгоняют под это число. Тут мы имеем дело с откровенно больным сознанием, потому что здесь нет основательности в использовании образов и цифр Священного писания. Всякие попытки понять такие вещи буквально в принципе обречены на провал. Конечно, мы не всегда отрицаем все буквальное в толковании, нет, что-то мы можем понимать и буквально. Но ведь есть какие-то вещи, которые существуют только в традиции. Возможность верифицировать веру – в самой вере, т.е. в традиции, в традиции как опыте, в традиции как основе понимания Священного писания, известной нам из Священного Предания или из церковной истории и т.д. К тому же есть вещи, которые исходят просто из внутреннего опыта, где просто говорит опыт Церкви. Собственно, это и есть традиция – опыт Церкви. Церковь знает, что это вот хорошо, а это плохо. Почему? – Иногда это сказать трудно, не всегда можно сказать почему. Но такие вещи есть.

Люди хотят знать больше, чем они могут знать, когда начинают вычислять, допустим, даты конца мира. Сказано было, что даже «Сын Человеческий не знает ни дня, ни часа» светопреставления, а вот мы – хотим знать. Потому что мы хотим знать, что нам делать завтра: одевать ли, так сказать, белые тапочки или надо идти накапливать богатства и ни о чем не беспокоиться. То есть опять же за этим часто стоят какие-то утилитарные вещи или же вещи совершенно патологические. Существует больная психика, больная вера, в конце концов, бывает и больной дух. Мне кажется, что люди больные – душевно и духовно – очень склонны не к эсхатологии, а именно к апокалиптике. Другое дело – что такое здоровье. Здоровое – это что-то не чисто рационалистическое и не демифологизированное. Я лично считаю саму задачу демифологизации ложной в принципе. И то, что за нее так ухватились на Западе, совершенно не случайно. Хотя, с другой стороны, она дала возможность подойти с научными критериями ко многим традиционно мифологизированным, легендарным «историческим» рассказам, что мы видим, например, в «Истории канонизации святых в Русской церкви» Е. Голубинского. Это необыкновенно очистило Русскую церковь! Дикие исторические мифы, которым придают буквальное значение, подавляют дух, подавляют всякую способность искать истину в глубине.

Здоровое христианское сознание пронизано эсхатологией, оно эсхатологично по определению. Но переживая то, в чем мы сейчас «существуем», трудно отделаться от прямо апокалиптических ощущений. Когда мы видим, что при движении истории что-то положительное может произойти – вот здесь и теперь, – но принципиально не происходит (а шансы в истории не повторяются), то кажется, что мы не просто движемся к концу, а все время теряем возможности, и груз этих утраченных возможностей давит на следующие поколения. Это трудно совместить с адекватным эсхатологическим сознанием, которое предполагает конструктивное отношение и к истории, и к жизни отдельного человека. Однако история противоречива в принципе. В ней всегда идет параллельное нарастание как позитива, так и негатива – прежде всего духовного, но, впрочем, и всякого другого. Именно параллельное! Но мы, как правило, воспринимаем мир монистически, и наше обыденное сознание предполагает, что если в некоем целом одной части стало больше, то другой осталось меньше. Мы так воспринимаем и общество, и самих себя, точно так же мы относимся и к этому миру. А на самом деле все по-другому, если говорить о судьбах мира в целом, в глобальном масштабе, и это тоже одна из важнейших вещей – то, что происходит одновременное нарастание негатива и позитива или, наоборот, угасание позитива, и может быть одновременное угасание негатива. Конечно, в чем-то частном могут быть и варианты. Однако обычно это людьми не воспринимается, так же как не воспринимается ими то, что современный христианин не может всерьез поддерживать, скажем, учение о бессмертии души человека. Это настолько вошло в плоть и кровь людей, как и в разные церковные и околоцерковные писания и предания, что кажется, что если этого бессмертия нет, то разрушаются самые основы веры.

[Spoiler (click to open)]

Еще одна проблема: до сих пор отнюдь не для всех очевидно, что Церковь и Царство Небесное не одно и то же. Для большинства христиан, оказывается, все прямо наоборот. Но Церковь и Царство Небесное – радикально не одно и то же, ибо Церковь, хотя и от Бога, но существует в историческом времени, а Царство Небесное – лишь в метаисторическом. Поэтому в Писании Нового Завета чаще и говорится о «залоге Духа», который мы получаем и получили, а не вообще о Даре Духа Святого, на чем часто настаивают люди, делающие акцент, скажем, на таинствах Церкви. Не случайно же в Писании говорится, что Царство Божие придет со Христом, грядущим в силе. Эта характеристика полноты, совершенства и силы и отличает это Царство от Церкви, которая все-таки характеризуется неполнотой, несовершенством и слабостью, что, конечно, не умаляет Церкви с большой буквы, не умаляет присутствия Духа в ней, не умаляет церковных возможностей преображения мира и обожения человека и т.д.

Главное доказательство параллельного нарастания негатива и позитива связано со сменой Заветов в истории. Это как бы глобальный позитив – сама возможность смены: смены дней творения и смены Заветов – при том, что все это приобщено к вечности, потому что оно от Бога. Но мы знаем о нарастании негатива и позитива и из простой истории церкви, и этим мы отличаемся от многих протестантов и мусульман, которые никакого наращения в истории не видят и даже не считают, что оно нужно: мол, если Бог что-то сделал, то Он сделал это сразу совершенно, полно и абсолютно. Это на самом деле фундаменталистская идеологема, это концепция в принципе нетворческая, и значит, вряд ли истинная.

Одновременность нарастания негатива и позитива увеличивает степень их смешанности, и в связи с этим на церковь ложится особая эсхатологически окрашенная задача: четче обозначать проблемы, дабы позитив по-возможности не терялся, а негатив, соответственно, его не поглощал. Но христианский мир не находит в себе сил преодолевать ту дебелость, которую он нажил за две тысячи лет и которая мешает ему видеть свои задачи. Самое главное, что мы потеряли, – это две вещи: простоту во Христе и способность обличать зло и грех по-христиански. Когда мы обличаем, мы ругаемся и идем на разрыв. В то время как не нужно идти на разрыв ни с людьми, ни с церквами, ни с культурами, ни с нациями, ни с историей. Если и надо идти на разрыв, то только с грехом, только со злом – с традицией зла и с традицией греха, с традицией неверия и т.д. Зло надо изобличать, но изобличать его надо просто и по-христиански – и значит, для этого нам нужно иметь силу и дерзновение, как и смирение, и нам надо знать, как это делать по-христиански, т.е. от полноты любви, всегда будучи последовательно за человека, но всегда против зла в нем и вокруг него. Чаще бывает наоборот, мы бываем против человека, но готовы играть со злом, готовы оставлять ему место в себе: пусть, мол, в уголочке где-нибудь полежит – вдруг пригодится.

Сейчас это пророческое обличение – самое главное. Более того, сейчас практически не видно других путей в церкви и мире, потому что сейчас не работают, скажем, никакие великие богословские и философские концепции – поэтому же они и не рождаются. Есть один-единственный прорыв в ХХ веке – прорыв к общинно-братской экклезиологии. Хотя и он все-таки пока еще до конца не увенчался успехом, не будем обольщаться. Это было единственное живое движение, экзистенциализм, который вдруг пошел изнутри христианства, когда внутри запахло жареным. Это было движением по возрождению церкви, по ее обновлению. Ведь настоящее обновление церкви – это когда восстанавливаются ее общинно-братские экзистенциальные основы, точнее, личностные, с одной стороны, а с другой – общинно-братские. Одно без другого, всем понятно, в христианском контексте существовать не может, иначе мы превратимся просто в некий новый первобытнообщинный строй или в замкнутую национальную или культурную общину, которая не хочет ни с кем общаться и хочет лишь себя считать единственно истинной для всех, перед всеми. Я считаю, что этот прорыв был в ХХ веке самым крупным.

Еще была попытка подвести какой-то итог всему константиновскому периоду церковной истории, в том числе и в области богословия, что блестяще сделали о. Сергий Булгаков и Н.А. Бердяев, а на Западе – II Ватиканский собор и все те, кто его готовил: католические богословы и церковные деятели и папа Иоанн XXIII. Этот прорыв тоже шел от желания подвести итог, воспользоваться всем тем богатством, какое было накоплено веками, и попытаться сделать его живым, духовным и жизненно-практическим, т.е. именно экзистенциальным, близким к сердцу, чтобы люди принимали ближе к сердцу всю христианскую жизнь, а не только какие-то ее фрагменты и части.

Но это, собственно, тоже есть общинно-братская и личностная концепция христианства. Не случайно и она как практика христианской жизни оспаривается во всех церквах. Людям кажется, что это слишком узкий путь, а они узкий путь принимать не хотят. Увы, мы удалились еще и от способности идти узким путем, сейчас мы чаще всего выбираем линию наименьшего сопротивления, т.е. путь широкий. Вот это, я думаю, вещи того же эсхатологического значения. Нам нельзя не обладать простотой сердца, но и нельзя, будучи христианами, желать широкого пути. Другое дело, что попытки искусственно сузить этот путь часто ведут к фундаментализму, когда труд пути порождает грыжу, т.е. когда от натуги на теле вырастает опасный «мешок». Конечно, это очень опасно, поскольку фундаментализм есть некоторый бич современного христианства, хотя, впрочем, не только христианства.

Я считаю, что для всех нас фундаментализм – опасность номер один, тоже имеющая эсхатологическую подоплеку. Сколько было крику по поводу практического атеизма в лице капитализма и секуляризма, но теперь надо еще сильнее кричать о том, что практический атеизм – это фундаментализм. Наши фундаменталисты, которые с радостью отдадут жизнь, скажем, за восстановление церковных институций, золотых куполов, крюкового церковного пения, канонической иконописи и всего прочего, могут при этом просто-напросто не верить в Бога. Об этом много пишет Христос Яннарас, а Оливье Клеман, выступая у нас в Свято-Филаретовском институте, как-то сказал, что фундаменталисты просто не верят в Христово Воскресение. Но на самом деле им и Бог совершенно не нужен! Фундаментализм – это духовная пустота или какие-то пустоты, которые можно заполнить чем угодно. Как сказано в Писании: «Они – безводные облака, ветром носимые... деревья осенние, бесплодные» (Иуд 1:12). Все это, конечно, тоже всегда связано с эсхатологией, не случайно фундаменталисты так ее любят: они все время говорят о пришествии Антихриста, об ИНН или еще о чем-то подобном, они все время ищут врагов.

[Spoiler (click to open)]

Мы можем сказать, используя формулу о. Патрика де Лобье, что Цивилизация Любви – это цивилизация, которая предполагает укрепление личностных и общинно-братских отношений. Хотя бы в церкви, а может быть – и во всем мире, потому что подобные отношения могут существовать и вне видимых границ церкви и внешней христианской традиции, как она сложилась на сегодняшний день. В этом смысле «традиция веры вне церкви» имеет очень большое историческое значение. Перспективы здесь огромны, потому что они более всего зависят от личностности каждого человека, а значит, они могут зависеть даже от нас, как бы малы и ничтожны мы сами по себе ни были. Здесь каждый человек – в поле воин, любой, даже один. И мы можем спокойно утверждать, что здесь есть хорошие возможности. Это ставит перед церковью особые задачи, которые она начинает осознавать. Не случайно именно во второй половине ХХ века возродилась, скажем, катехизация взрослых – не только потому, что появилось много некрещеных людей, которых раньше не было, но больше всего потому, что, пройдя через антропологический кризис, связанный с тоталитарными режимами, мировой войной и т.п., церковь всерьез, по-настоящему увидела проблему возрождения личности. И не случайно эта проблема встала почти сразу почти во всех церквах.

Среди важных вопросов современной эсхатологии – вопрос об эсхатологической судьбе культуры глазами Церкви. Культуру я воспринимаю как первый плод духовной жизни, потому что культура прежде всего говорит о предпочтениях. Это прежде всего творчество иерархии ценностей и целей. Кроме того, культура – хотя бы частичный ответ на вопрос «как». Как быть, как сделать, как строить отношения – то есть не только «что», но и «как». Это очень близко к вере, не случайно же многие даже путают христианскую веру с христианской культурой, от чего предостерегал меня еще в начале 70-х годов известный московский проповедник прот. Всеволод Шпиллер. Мне он вообще очень помог демифологизировать мою веру и жизнь – освободиться от ложных мифов, которыми я, конечно, тоже тогда был напичкан. Да, культуру надо отличать от того, что ее порождает, но ее не надо от этого и отрывать! Церковь – это важнейшее и сильнейшее культурообразующее начало, и если церковь не есть такое начало, то это тоже ее болезнь. Другое дело, что потом, в истории, уже сама культура стала сильно влиять на церковь, т.е. важно, что существует мощная обратная связь. Она тоже может быть больной, что, в частности, может проявляться в возникновении фундаментализма, модернизма и т.п., – но это вопрос другой.

Культура – это действительно отчасти память, отчасти вдохновение. Хорошая культура всегда связана с вдохновением, пусть иногда и очень простым, совершенно человеческим вдохновением. Но вдохновение – от корня «дух», и это уже обо многом говорит, ибо это имеет отношение хотя бы к образу Божьему в человеке, даже если не всегда и не сразу к Богу. Близость нам Бога и образа Божьего и при этом задача нашего богоуподобления – все это имеет прямое отношение к культуре, потому что культура не дает разлагаться этому образу, а дает ему возможность реализоваться и помогает нам двигаться по пути богоуподобления. Естественно, одной культуры здесь недостаточно: без внутреннего подвига, без устремленности к Самому Богу, как и без Откровения, нельзя решить эту задачу. Но то, что культура – одна из важнейших сил, действующих именно в этом направлении, – я в этом уверен.

Сегодня православие переживает не лучшие времена, оно сейчас, безусловно, православие находится в самом жестоком кризисе. Однако православная традиция имеет то несомненное преимущество, что она больше обращена к Преданию, к Духу, и поэтому даже тогда, когда она сама не являет высокий уровень духовной жизни, эта возможность в ней всегда остается. Православному человеку никто никогда не помешает обратиться к Духу, обратиться к Традиции-Преданию и черпать из самых глубоких основ творчества силу духа, которая всегда от Бога, если это творчество – истинное. Это, повторяю, – огромное преимущество Православия, и никакие иные имеющиеся формы, никакая даже самая плачевная реальность не могут этому помешать.

К сожалению, в последние 10–15 лет в нашей церкви сделан серьезный шаг назад, но, видимо, это происходило не только у нас, т.е. не только в православии и не только в России. Тем самым мы стали еще ближе к кризису, и в дальнейшем эти кризисные явления будут не просто острее ощущаться, они неизбежно будут носить какой-то более глобальный характер. Хотя и локальный тоже: скажем, в Москве этот кризис неизбежен, потому что то, до чего довели церковные и светские власти Москву, безнаказанно пройти не может. Я думаю, что в ближайшее десятилетие нам надо ждать усиления трудностей внешнего характера, и в то же время нам надо рассчитывать на то, что в России будет нарастать стремление к божеской жизни, к возрождению личностного и общинно-братского начала, соборного начала, причем не только в церкви, но и вокруг нее, в традиционной и, что важно, в нетрадиционной для христианства культуре.

Будет трудно, но можно совершенно спокойно смотреть в будущее. Если быть верным духу и смыслу нашей жизни, если быть трезвенным и различать духи, если верить в Церковь и быть адекватным по отношению к истории, то все препятствия, хотя они и всегда будут, нас никогда не победят!
источник

 

псмб

Из видеоархива: Вечер памяти жертв советских репрессий

Репортаж о вечере памяти жертв советских репрессий прошедший в ЦДХ 30 октября 2010 года по инициативе Свято-Филаретовского православно-христианского института с участием Елены Камбуровой, Рафаэля Клейнера, Галины Саловой-Любарской.
труд

О библиотеке-читальне Христо-Рождественского братства в Кишиневе

Оригинал взят у pa_o_lina в О библиотеке-читальне Христо-Рождественского братства в Кишиневе
«Открытие в г. Кишиневе библиотеки-читальни Христо-Рождественского Братства»

(Пархомович И. М. // Кишиневские епархиальные ведомости, 1910, № 5, с. 151-155)

В воскресенье, 17 января тек. года, в 2 ½ часа пополудни, в г. Кишиневе, в Пушкинской аудитории, состоялось открытие библиотеки-читальни Кишиневского православного епархиального Христо-Рождественского Братства. Открытию предшествовало совершение чина водосвятия. Он совершен был соборно протоиереями: о. М. Чакиром, о. Феодором Петика и о. Ф. Воловеем, в присутствии Преосвященного Никодима, членов Совета Братства, членов союза русского народа, ректора семинарии, архимандрита о. Зиновия, секретаря Консистории А. А. Богоявленского, благочинного градских церквей, протоиерея о. Г. Дынги, городского духовенства, монашествующих крестовой церкви и значительного числа лиц разных классов городского православного населения. В заключение чина водосвятия провозглашено установленное многолетие, а также многолетие благотворителям, устроителям и посетителям читальни. После этого члена Совета Братства И. М. Пархомович обратился к присутствующим со следующей речью: «Видную и светлую страницу займет в истории местного Христо-Рождественского братства событие нынешнее – открытие братской библиотеки-читальни. Событие это давно желанное для Братства, и к осуществлению его проекты неоднократно принимаемы были. В пояснение этого коснемся некоторых исторических данных из прошлой жизни Братства.Collapse )
труд

просто и понятно

Оригинал взят у kruglov_s_g в просто и понятно
Валерий Панюшкин: Вершины и доминанты

Почему «Русская православная церковь» — это часы патриарха, нанопыль и пьяный поп, сбивающий пешеходов дорогой иномаркой? Почему это, а не преподобный Макарий?

труд

Путь отцов

Сергей Фудель
Подобранная и прокомментированная автором антология святоотеческих текстов.

Предисловие

Глава I. Первоисточная сила

Глава II. О страхе Божием

Глава III. О подвиге и благодати

Глава IV. О воздержании и молитве

Глава V. О любви

Глава VI. О молитве

Глава VII. Осуществление ожидаемого

Послесловие

Приложение. О жизни в миру

Предисловие

"Привяжи обременную ладию твою к кораблю Отцев твоих, и они управят тебя к Иисусу, могущему даровать тебе смирение и силу, и разум, венец и веселие, аминь".

Препп. Варсонофий Великий и Иоанн пророк (В, ответ 258)

"Говорить надлежит о хорошем и тому кто не делает хорошего, чтоб, устыдясь своих слов, начал и он делать", - эти слова пр. Нила Синайского (Д II, 282) несколько оправдывают мою попытку дать в нижеизложенном некоторое вводное представление о великом пути Отцов-подвижников. Их путь есть путь евангельский, путь верных учеников Учителя. Чем больше внимаешь их словам, тем все больше вдыхаешь воздух первохристианства. Именно благодаря этой евангельской силе их слово "тоже живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого". "Чтение отеческих писаний, - говорит еп. Игнатий Брянчанинов, - по умалении Духоносных наставников, соделалось главным руководителем для желающих спастись..." (Б I, 111). "Посредством (их) чтения причащаемся живущему в святых Отцах Святому Духу" (Свт. Игнатий Брянчанинов).

Читать далее
  
труд

Катехео: Внутренняя миссия нашей Церкви. Осуществление Православия

Катехео: Внутренняя миссия нашей Церкви. Осуществление Православия

архимандрит Иустин (Попович)
 
Подвижники — это единственные миссионеры Православия; подвижничество - единственная миссионерская школа Православия. Православие - это подвиг и жизнь, поэтому и проповедуется оно только жизнью и подвигом. Воспламенить подвижничество личное и соборное - это должно быть внутренней миссией нашей церкви в нашем народе. Приходы нужно соделать центрами подвижничества, но это может учинять только пастырь-подвижник. Необходимо усилить молитву и пост, украситься церковным благолепием, ибо оно — главное средство Православия, благодатно действующее на каждого человека, особенно славянина, и возрождающее его. В связи с этим нужно основать православные братства при каждом приходе, которые бы Христолюбием и братолюбием смиренно служили Христу и всем людям, служили кротко, смиренно, жертвуя собой до самозабвения. И служение соединить с молитвой. Это главное, это необходимо. Но все это предполагает то, что наши священники и монахи сами станут подвижниками, - и за это: Господу Богу помолимся.
труд

Бывает грех к смерти, бывает грех не к смерти

этика 8"В Церкви также существует понятие о грехах наиболее тяжких, которые называются смертными. Вот, есть грех к смерти, и есть грех не к смерти, пишет апостол Иоанн (1 Ин 5:16-17). Если грех не к смерти, то надо молиться за такого человека, пишет он, а если грех к смерти, то уже и «не говорю, чтобы молиться», т. е. это уже не дей­ствует, нужно что-то другое, более сильное. Есть представление о таких грехах, которые выделяются, и испокон веков и святые отцы, и многие-многие люди, размышлявшие на эти темы, пытались выделить грехи, которые являются смертными, старались ответить на вопрос: «а что же такое смертный грех?»
В Ветхом Завете это было понятно: смертный грех – это тот, за который положена смертная казнь, сразу, на месте. И мы уже не однажды называли главные из этих грехов: непочитание родителей, богохульство, прелюбодеяние, еще ряд других. Их не так много в Ветхом Завете, и это всегда было очень важным. Люди действительно старались этих грехов избегать. А если это им не удавалось, то они всегда чувствовали, что над ними нависает смертельная опасность. Вспомним, например, описанный в Евангелии от Иоанна случай с греш­ницей, женщиной, взятой в прелюбодеянии (как видите, здесь греш­ницей названа женщина, впавшая именно в этот грех). Мы помним, как Христос обошелся с ней: Он нашел выход для ее исправления, но не отверг самого Закона, данного Моисеем.
Сейчас, к нашему времени, более или менее устоялся список тех грехов, которые обычно считаются смертными. Правда, надо сказать, что в разных церквах эти списки немного различаются, как и у раз­ных святых отцов они тоже немного разные.
[Spoiler (click to open)]
Я вам назову просто один такой список, который можно чаще всего найти в современных молитвословах. Смертным грехом называется прежде всего гордость, потому что она противопоставляет человека Богу и, значит, убивает человека. Во-вторых, это сребролюбие, ведь не случайно в Писании сказано о том, что сребролюбие – корень всех зол. Это уже в Но­вом Завете. И мы знаем, что сребролюбие – вещь серьезная, спо­собная привести действительно к многим другим тяжелым грехам. Третий, конечно, блуд, под которым подразумевается вся совокупность подобных грехов, прелюбодеяние отдельно не выделяется, хотя и подразумевается в первую очередь. В некоторых других списках спе­циально даются раздельно два греха – блуд и прелюбодеяние. Четвертый – гнев, тот гнев, о котором сказано, что он не творит прав­ды Божьей, т. е. является беззаконным, не способным вообще иметь какие-то для себя границы, и потому всегда греховным. Пятый – чревоугодие, когда человек жует только ради собственного удоволь­ствия, ради своего чрева. Неслучайно в одном месте Писания сказано: «их Бог – чрево», хотя само высказывание выходит далеко за рамки простой физиологии. Шестой – зависть. Вы чувствуете, что с эти­ми словами связаны образы предельные, сатанинские. Неслучайно сатану называли «древним завистником» или «древним гордецом». Это все очень серьезно. Зависть – когда человек не способен по­радоваться вместе с другим человеком, когда подлинная радость другого вызывает у такого человека скорбь, раздражение, гнев, а иног­да и массу других грехов, желание отомстить, разрушить счастье другого человека. А ведь есть люди, которые способны завидовать Богу, хотя это, конечно, гордыня уже непомерная, потому что уравнять себя хоть в какой-то степени с Богом может только безумец. И седьмой грех – уныние, которое столь распространено в наше время и ежегодно ведет в петлю десятки тысяч наших соотечественников. Акты суицида по-прежнему необыкновенно многочисленны – наша страна занимает до сих пор одно из первых мест в мире в расчете на тыся­чу человек населения, т. е. в относительных показателях по этому греху. Конечно, все эти грехи подразумевают некое их качество: не всякое плохое настроение человека или просто минута слабости и отчаяния могут быть приравнены к греху уныния. Уныние – это не­кое постоянное качество, свойство человеческого духа, когда чело­век не просто чем-то расстроен или находится в депрессии, а ког­да в нем уже теряется сама возможность обращения к Богу, это те случаи, когда уже нет надежды.
Вот эти семь грехов. В других списках можно найти отдельно не только прелюбодеяние, но и убийство, например. В иудейской тра­диции акцент также делается на клевете, зависти и идолопоклонстве. В самой церкви с древнейших времен существуют такие тексты, ко­торые называются номоканоны; они специально печатаются для священников, которые проводят исповеди. Номоканон – это «за­конное правило»; те, кто видел эти тексты или что-то слышал о них, наверное, удивлялись, насколько эти правила строгие.
Те грехи, ко­торые здесь назывались как смертные, влекут за собой отлучение от церкви в среднем лет на 10–15–20. Есть грехи, которые, как счита­лось, вообще прощены быть не могут, и человек, их совершивший, до­пускался до причастия только в случае смертельной опасности, т. е. в конце жизни, один раз – и все. Он на всю жизнь отлучался от церкви. К таким грехам относятся в первую очередь отступничество от Бога, предательство.
   
О. Георгий Кочетков. Существует ли иерархия в этике
 
труд

Н. Гумилев

Оригинал взят у rita_vasilieva в Н. Гумилев

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо Свое, тогда
Солнце останавливали Словом,
Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,
Как домашний подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро, и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно
Только Слово средь земных тревог,
И в Евангельи от Иоанна
Сказано, что Слово это Бог.

Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье омертвелом,
Дурно пахнут мертвые слова.

1920

труд

Матрица от Михаила Эпштейна: найди себя!

Атеизм и секуляризм

Почему иногда верующим проще договориться с неверующими людьми, чем со своими братьями по вере?  О типологии религиозной жизни в России рассуждает философ, культуролог, автор новой книги "Религия после атеизма. Новые возможности теологии" Михаил Эпштейн.

Image
Михаил Эпштейн

Как показали недавние дискуссии вокруг моей книги  "Религия после атеизма",  у нас часто путают атеизм и секуляризм, хотя между этими понятиями нет не только тождества, но и жесткой связи.  Атеизм - это неверие в Бога, отрицание его существования. Атеизм противоположен теизму, а в широком смысле - религии как таковой. Секуляризм предполагает  отделение церкви от государства, утверждение подлинной свободы совести и самостоятельной ценности светской жизни, образования, культуры, морали, политики. Секуляризм противоположен фундаментализму и клерикализму.

Можно верить в Бога - и при этом быть секуляристом, т.е. признавать необходимость светского государства, светского образования, самоценность культуры и науки, не связанных никакими религиозными догмами. Такими христианами-секуляристами были Николай Бердяев, Сергей Аверинцев, Дмитрий Лихачев, священник Александр Мень. Можно быть атеистом, неверующим - и при этом секуляристом, т.е. с уважением относиться к религии и церкви и признавать их право на независимость от государства и правящей идеологии.  Такими были Андрей Сахаров, Юрий Лотман, Булат  Окуджава.

Антисекуляризм, или в широком смысле фундаментализм, также возможны  в двух вариантах. Религиозный фундаментализм - это исламизм во многих странах Ближнего Востока (но не в секулярной Турции), это позиция тех клерикальных кругов в России, которые выступают за вмешательство церкви в политику, право, законодательство, культуру, образование. Пример атеистического антисекуляризма - это политика советского государства, направленная на уничтожение церкви либо полную ее зависимость от правящей  "материалистической" идеологии. Ленин и Сталин были, конечно, атеистами, но вовсе не секуляристами, поскольку идея разделения светских и духовных властей была им совершенно чужда, они хотели истребить Богово или полностью подчинить его кесареву.

Таким образом, вырисовываются четыре позиции:

1. религиозный секуляризм, сочетающий веру в Бога с признанием светских ценностей, независимости государства от церкви: Богу - только Богово, но не кесарево.

2. атеистический секуляризм,  сочетающий неверие в Бога  с признанием религиозных ценностей, независимости церкви от государства: кесарю - только кесарево, но не Богово

3. религиозный фундаментализм, сочетающий веру в Бога с  требованием подчинить государство церкви: Богу - и Богово, и кесарево

4. атеистический фундаментализм, сочетающий неверие в Бога с требованием подчинить церковь государству: кесарю - и кесарево, и Богово.

К сожалению, в истории России наибольшее воплощение получили оба варианта фундаментализма, клерикальный и атеистический, а секуляризация неоднократно проваливалась, хотя ее пытались запустить и Петр I,  и февральская революция 1917, и горбачевская перестройка.  Однако государство от церкви так и не отделилось: оно то укрепляло ее, то разрушало, но промежуточная, нейтральная, собственная секулярная зона взаимного уважения и независимости светской и духовной власти так и не образовалась.

Поэтому  первые две позиции заслуживают  особого признания и укрепления в российском гражданском обществе.  Верующие и неверующие могут найти единство  в поддержании светского характера государства, которое ничего не диктует и не навязывает церкви, но и не становится ее политическим инструментом.  Как ни странно, между секулярными верующими и атеистами может обнаружиться больше общности и взаимопонимания, чем между верующими секулярного и антисекулярного толка. Секуляризм  сам по себе  есть духовная ценность, выраженная в Евангелии предельно кратко: "отдавайте кесарево кесарю, а Богово Богу" (Матфей, 22: 15-21).

Михаил ЭПШТЕЙН
   
Специально для газеты "КИФА"

труд

Иконы

*

Молиться без икон трудно. Икона собирает в себе внимание молитвы, как увеличительное стекло собирает в себе рассеянные лучи в одно обжигающее пятно. Икона - учили отцы - есть утверждение реальности человеческой плоти Христовой, и, кто отвергает икону, тот не верит в реальность Боговоплощения. т.е. человеческой природы Богочеловека.

*

Христианство не умирает при умирании иконы как исторического факта. Догмат об иконе имеет вечный смысл, отразив вечную правду реальности вочеловечения Бога. Но самих икон может и не быть. Я помню, как люди молились в тюрьме, стоя перед пустой стеной. В тюрьме молиться и трудно, и легко. Трудно потому, что сначала вся камера уставится тебе в спину, и все, что у многих на уме ("ханжа" или еще что-нибудь), будет на уме у тебя. Легко потому, что, когда преодолеваешь это "назирание", то правда, что стоишь несколько минут у "врат Царства". В тюрьме "Господь близ есть, при дверех". А насколько это противоречит установившемуся в веках понятию "православный", стало однажды мне ясно.

Был там в камере старый "белый" офицер, воевавший когда-то на бронепоезде у Врангеля, совсем русский. После одной такой молитвы у пустой стены он спросил: "Вы что, сектант?". И стало понятно, что без иконы можно молиться, если ее нет, а вот без смирения, т.е. с осуждением, например, вот этого человека - нельзя.

*

Но икона - святыня, святая память о Боге.

[Spoiler (click to open)]

Старец Серафим (Батюгов) как-то рассказывал: "Когда я еще служил у Кира и Иоанна, позвала меня одна прихожанка отслужить на дому молебен. Окончив молебен, я взял святую воду и пошел окропить комнаты и вещи. Подошел к какому-то шкафу, она открыла мне для окропления дверцы, и вдруг меня охватило необычайное волнение, точно передо мной открылась дверь во что-то святое, священное. Я кроплю, ничего не понимаю и только радостно трепещу перед чем-то. И вот - можете себе представить! - спустя много времени в этот самый шкаф была поставлена, в связи с закрытием нашего храма, большая икона святых мучеников Кира и Иоанна, и пребывала она там многие трудные годы".

*

Помню я, как в начале 30-х годов закрывали и наш храм на Арбате, там, где теперь "Диетический магазин". Дня за два об этом как-то узналось и я пришел проститься. Храм стоял уже без службы и был пуст. Я ходил и целовал иконы, как живых людей. Я недавно вспомнил об этом, глядя на икону Спасителя, и снова ощутил уход из мира иконы Христовой. Из мира уходит лик Христа - и в буквальном, и вот в этом "иконном" смысле. В этом есть нестерпимая скорбь.


   
С. Фудель. У стен Церкви

печаль

В Испании опубликовано исследование о мучениках XX в.

В Испании опубликовано исследование о мучениках XX в.

Автор приводит статистику мучеников Гражданской войны и революции 1934 г.. Из 13 умученных епископов только 9 признаны блаженными (70 %). Процент беатифицированных убитых монахов, монахинь, священников и мирян еще ниже — 48%, 54%, 4% и 0,6% соответственно. Общее число испанских блаженных XX в. — 1523. Известные благодаря подсчетам Анхеля Давида Мартина Рубио цифры убитых за веру обычно ограничиваются монахами и монахинями (2659) и священниками (4100) — всего 6759. Беатификацией новомучеников до конца XX в. в Испании почти не занимались.