December 8th, 2012

основная

"Родина христианина - Церковь"

Каждый человек в первую очередь призван не к тому, чтобы служить государству (режимы которого могут быть разными), а служить Богу. Родина христианина – Церковь, Царство Небесное, реализующееся здесь, на земле, в Церкви. А Церковь – везде. Все остальное уже вторично.
 

Тот транснациональный мир, в котором мы сегодня живем, – это секуляризованный, во многом очень ущербный, искаженный вариант христианской идеи Вселенской Церкви. Для меня очевидно то, что в условиях современного мира традиционное понятие эмиграции в позитивном и негативном плане меняется, и ее место занимает нечто большее: а именно: способность человека сохранить себя, реализовать себя, если он христианин, то как христианин, в любой части земного шара, во взаимодействии с любой культурой и ментальностью. И разные люди, в зависимости от обстоятельств их судьбы, вправе иметь возможность свободного выбора места, где они могут состояться как люди, сотворенные Богом, где легче раскрыться талантам, данным им от Бога. 
 
Есть пример, который для меня хорошо иллюстрирует эту мысль: я был во Франкфурте со своим сыном, и мы зашли в католический магазин, где продавались католические святыни, сувениры. За прилавком – две монахини: индианка и филипинка. С покупателями они говорили по-немецки. Я не говорю по-немецки, мой сын тоже, и он обратился к ним по-итальянски, в надежде, что все католические монахи хоть немного знают этот язык. Они ответили нам по-итальянски и, узнав, что я русский православный священник, стали показывать мне иконы прпп. Сергия Радонежского, Серафима Саровского, которых они очень почитают. И вот для меня это был образ того христианского мира, где монахини индианка и филипинка, служа в Германии, готовы по-итальянски выразить свое искреннее уважение русским православным святым. 
 
Безусловно, у граждан своей страны есть ответственность перед ней: они должны соблюдать ее закон, заботиться о ее благе. Но и у страны есть ответственность перед своими гражданами: она должна дать право на труд, на достойные условия жизни, чтобы ее граждане – христиане и не христиане, не бежали из своей страны в мирное время. А если она этого сделать неспособна – какие же могут быть обвинения? 
 
Удерживать насильственно людей бессмысленно и бесполезно. Любая эмиграция – это большое испытание. Не с легкостью нормальный человек покидает свою страну. И если есть у него хоть какая-то возможность жить в своей стране и состояться духовно, нравственно, профессионально, он останется. Но если другие страны предлагают ему лучшие возможности, он вправе этим воспользоваться. Главное, чтобы он оставался христианином.
 
promo adam_a_nt august 25, 2016 14:20 1
Buy for 20 tokens
Вроде бы дата не круглая, а для меня - символическая. Ровно половину этого срока, 13 лет, я в Преображенском братстве =) Когда я впервые увидела братство, а это было на одном из соборов, то после личного знакомства с братьями и сестрами у меня постепенно поменялось понимание Церкви, церковной…
труд

Исцеление согбенной женщины

Лк. XIII, 10-17
И учил Он в субботний день в одной синагоге; и была там женщина, которая восемнадцать лет была одержима духом недуга и так скорчена, что головы приподнять толком не могла. А Иисус, увидев ее, подозвал к Себе и сказал: "Женщина, избавлена ты от своего недуга!" И возложил Он на нее руки, и она тотчас выпрямилась и стала славить Бога. Но начальник синагоги, негодуя, что Иисус совершил исцеление в субботу, сказал на это народу: "Есть шесть дней, данных для трудов; в эти дни и приходите для исцеления, но не в день субботний". А Господь сказал ему в ответ: "Лицедеи, разве каждый из вас в субботу не отвяжет своего вола или осла от стойла и не поведет на водопой? А эту дочь Авраама, которую сатана держал связанной восемнадцать лет, разве не надо было в день субботний вызволить из этих уз?" И когда говорил Он это, все противники Его были посрамлены, и весь народ радовался всем достославным делам Его.


Исцеление согбенной женщины; Дечаны; XIV в.; Сербия. Косово. Монастырь Высокие Дечаны. Неф

Митр. Антоний Сурожский

Исцеление согбенной женщины

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Исцеление Спасителем Христом в субботний день женщины, которая восемнадцать лет была согнута болезнью – один из многих примеров подобных исцелений именно в день субботний, то есть в день, когда по израильскому закону человеку не полагалось совершать никаких дел: полагалось отдыхать. Этот отдых был установлен как бы символом того, что в седьмой день Господь почил от дел Своих, сотворив мир. Этот день субботний, этот седьмой день был днем, когда человек должен был отдохнуть: не просто отвернуться от тех трудов, которые приносили ему наживу или были всецело обращены к земле, но собрать в себе новые силы жизни.. Такое же установление было о земле: седьмой год был годом отдыха земли: поле, которое пахали шесть лет, на седьмой год не пахали, давали ему отдохнуть, и только на восьмой год, то есть в первый год новой седмицы, его вновь вспахивали. И опять: центр тяжести этого закона в том, чтобы в этот гол собрались новые жизненные силы и потом .могли бы расцвести.

Collapse )

основная

"Обращение к Богу советской интеллигенции в 60-70-е годы"

Свято-Филаретовский православно-христианский институт
"Обращение к Богу советской интеллигенции в 60-70-е годы"

Лекция выдающего филолога, философа, культуролога Сергея Сергеевича Аверинцева - сентябрь 2002 года


Одним из возможных эпиграфов для характеристики  границ моей 
темы могут служить строки Пастернака из его поэмы «Высокая болезнь»:

«... Я говорю за всю среду,
С которой я имел в виду 
Сойти со сцены, и сойду»

С этим будет связано сосредоточение внимания на «моем» времени, т. е. по преимуществу на 60-х и в особенности на 70-х годах, и на «моей» среде, т. е. на московских и питерских интеллигентских кругах, на всем том, о чем я могу говорить как свидетель-очевидец.

Очень интересно было бы поговорить и о том, что относилось к религиозной жизни других кругов общества, прежде всего - медленно умиравшей русской деревни, о достаточно глубоком воздействии впечатлений войны как возвращения от идеологического гипноза к простейшим реальностям жизни и смерти. Но хотя в раннюю пору моей жизни, начиная с самого конца военного времени, к числу самых сильных, незабываемых впечатлений моего полудетского ума относилось близкое знакомство со старой женщиной из деревни, которая почти не умела читать и писать, но напевала произведения русского религиозного фольклора, т.н. духовные стихи, и с пониманием цитировала наизусть множество фраз и оборотов из церковнославянских богослужебных текстов; хотя я представляю себе со слов очевидцев, что творилось в городе, тогда называвшемся Загорском, когда там после Второй мировой войны заново возрождалась Троице-Сергиева Лавра и туда собирались чудом узнавшие об этом (при отсутствии какой бы то ни было официальной информации) верующие из разных мест России и селились в наскоро выкопанных землянках, чтобы только дождаться дня, когда, наконец, Лавра откроется; хотя я наслушался в одном подмосковном поселке, где в 60-е годы проводил летнее время, рассказов о чудесных обращениях пожилых местных прихожан, произошедших на фронте, - я отдаю себе отчет в том, что применительно к этим темам всё-таки не вправе выступать как свидетель. Здесь слово для свидетельства принадлежит другим. Вся эта реальность оставалась для городского интеллигента постоянно присутствовавшим фоном, но локализовалась она на периферии его поля зрения. Могу добавить еще, что покойная Наталия Ивановна Столярова, бесстрашная помощница Солженицына и добрая приятельница Надежды Яковлевны Мандельштам, рассказывала мне, что ее наставницами в науке мужества (имевшего у нее характер вполне секулярный) были встреченные ею в ГУЛАГе православные старушки, одна из которых, например, говорила избивавшему ее гепеушнику: «Это вы друг друга боитесь, начальства боитесь, а я тебя не боюсь», — и неустрашимо отказывалась выдать скрывавшегося священника: «Да, знаю, где он, а тебе не скажу». О, русские старушки тех недальних, но уже труднопредставимых времен! Мне случилось разговаривать со старым немецким психиатром, который принял Православие, насмотревшись в плену на их доброту также и к нему, в ту пору, как это именуется на языке молитвы, страждущему и плененному. Но еще раз - это особая тема.

Русская интеллигенция, может быть, даже больше, и во всяком случае не меньше, чем их коллеги в западных странах, — это особая species', не лучше и не хуже других, но иная. Было бы неосмотрительно приписывать ей моральное или даже умственное превосходство: разумеется, я в качестве интеллигента просто по обязанности имею какие-то познания, которых мой собрат по человечеству не имеет, - но ведь он почти несомненно знает то, чего не знаю я. Было бы неосторожно принимать за аксиому, будто бы та исчерпываемая из книг, словесно-мыслительная, литературно-философская культура, хранителем и одновременно порождением которой является интеллигент, выше, ценнее, чем навыки жизненной, житейской, повседневной культуры, упорядочивавшие поведение хорошего священника, пристойного дворянина или честного крестьянина былых времен. Но как недаром утверждает русская пословица, «что написано пером, того не вырубишь топором», (а в позднесоветскую пору интеллигенты повторяли вариант этой же пословицы в более фантастическом варианте, предложенном Михаилом Булгаковым, — «рукописи не горят», хотя слишком хорошо знали, что буквально понимать этого не следует); да, «в годину страха и колебания земли», когда топор вырубает вековые леса направо и налево, именно книжная культура имеет особые возможности выжить, вернее, снова и снова умирать, но каждый раз оживать после своих клинических смертей, между тем как бытовая культура умирает, увы, без возврата - вместе со смертью соответственной социальной группы, с разрушением предпосылок определенного образа жизни.

Да, книжная культура оказалась в России советского времени неожиданно способной воскресать. Разумеется, книги уничтожались в грандиозных масштабах. Недаром мотив сожжения книг из антиутопической фантазии американского писателя Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» оказывается в центре раннего стихотворения русской поэтессы и диссидентки, моей ровесницы и однокурсницы Натальи Горбаневской:

"...Теперь допускают к пеплу:
- Ройтесь в добре и зле! 
Теперь допускают к пеплу:
- Ищите счастье в золе!"

Однако реальность была сложнее, чем тоталитарный проект, на осуществление привычных деталей которого понадобилось много времени. Как известно, тираж первого издания книжки Михаила Булгакова «Дьяволиада» (1925) был почти полностью уничтожен; но здесь важно наречие «почти» — счастливый случай привел один из немногих припрятанных экземпляров в библиотеку моих родителей, где я читал и перечитывал ее школьником, запомнив чуть ли не наизусть. В пору моего отрочества, т. е. в позднесталинские и раннехрущевские времена, самиздата еще не существовало, но старые книги были - по крайней мере, для столичных жителей, москвичей и ленинградцев, - в определенных отношениях доступнее, чем позднее. Прежде всего, дореволюционных изданий еще было, несмотря на все истребления, чисто количественно очень много, пространство было густо ими насыщено. Приходя в гости к одному знакомому юноше немного старше меня, я видел у его матери едва умещавшиеся в стенах тесной комнаты подборки символистских журналов, которые она некоторое время давала мне читать, пока ее страх перед ГПУ - прежнее название КГБ — не побудил ее прекратить это; для эпохи очень характерна и возможность, и ее границы. Магазины старой книги и в то время не покупали и не продавали ни Библий, ни молитвенников, но запрет на религиозно-философскую литературу, на рубеже хрущевского и брежневского периодов вступивший в полную силу, еще не соблюдался; я регулярно заходил по пути из школы домой в один такой магазин, где месяцами стояло собрание сочинений Владимира Соловьева, и, не имея денег, чтобы его купить, пользовался добрым расположением продавцов и листал его прямо в магазине; зато книжка Гершензона, посвященная интерпретации Ветхого Завета и озаглавленная «Ключ веры», стоила в другом московском магазине всего 50 копеек, так что на нее мне хватило карманных денег школьника. Это еще больше относилось к изданиям на иностранных языках. Хаотичность русской жизни не раз выступала как благая возможность обойти тоталитарные запреты. Моя немецкая знакомая с 60-х гг., руссистка и теолог, резюмировала свой опыт одной из первых поездок в Советский Союз в изумленной фразе: «У вас везде стена — но в стене всегда есть дыра!»

Collapse )

труд

Камышин: последние теплые дни

Сегодня немного прогулялась по городу, захватив фотоаппарат.
Тепло и зеленая трава...
Осень задержалась у нас)))
Однако уже в понедельник синоптики обещают мороз и снег.

1. Парк строителей


Collapse )
труд

Камышин: детский садик

Несколько фото детского садика.
Интересно, что в качестве игрушек и украшений там используются пеньки и стволы деревьев, раскрашенные масляной краской.
А металлическим жирафам точно лет 40... я их помню с детства.
Ну и детские транспортные средства тоже впечатляют))

1. Забор


Collapse )
труд

Разговор об Аверинцеве в программе «Наблюдатель»

Разговор об Аверинцеве в программе «Наблюдатель»

10 декабря в 10:00 на телеканале «Культура»

img

10 декабря в 10:00 на телеканале «Культура» выйдет передача «Наблюдатель». Ее участники говорили в студии о знаменитом ученом и христианине Сергее Сергеевиче Аверинцеве, которому в этот день исполнилось бы 75 лет.

Ведущий — Андрей Максимов.

Гости в студии: священник Георгий Кочетков, поэт О.А. Седакова, филолог Ю.Н. Попов, близко знавшие С.С. Аверинцева.

------------------------------------------------------------------
Эх, а я буду в дороге, поэтому посмотрю запись...